Борис Солоневич. Молодежь и ГПУ.

    Подготовка текста для некоммерческаго распространенія: С. Виницкій, 2001. Орфографія, пунктуація, рукописный текст, р а з р я д к а, опеч<а>тки оригинала, номера перед страницами, иллюстраціи.

    Бор. Солоневич

    Молодежь и Г.П.У.

    Жизнь и борьба совѣтской молодежи

    1937

    Издательство "Голос Россіи"

    "Его Императорскому Высочеству Великому Князю Андрею Владимировичу в знак глубокого уважения и преданности.
    Автор
    София, 6-4-37." <автограф на книгѣ> 9

    Вмѣсто пролога

       Воспоминанія...
       Которых нѣт сил позабыть...
       Сквозь жизненной бури туманы
       От сердца к ним тянется нить...

    Год 1920

    Яркое, солнечное утро конца крымской осени... 1920 год, год отлива послѣдней волны Бѣлой Арміи, раздавленной девятым красным валом...
    Гражданская война окончена. Больше шести лѣт напрягались силы страны в непрерывных войнах -- сперва на границах -- с внѣшним врагом, а потом -- по всему лицу обширной русской земли -- в братоубійственной борьбѣ за право строить жизнь по діаметрально противоположным принципам...
    В этой страшной борьбѣ выиграла красная сторона.

    На палубѣ американскаго миноносца пусто. В жизни его кочующаго по морям маленькаго мірка этот берег -- только один из многих.
    Я стою на бакѣ, незамѣтно для самого себя крѣпко впившись руками в поручни, и не слышу ровнаго гула машин и не чувствую ритмичнаго покачиванія судна. Из утренняго тумана выплывает земля моей Родины...
    Я с жадностью смотрю, как растут и ширятся очертанія крымскаго берега, как в свѣтло-сиреневой дымкѣ все яснѣе вырисовываются острые пики гор и выползает покрытый лѣсом, как густой шерстью, массив каменной глыбы -- Аю-Дага.
    И никогда -- ни раньше, ни потом -- я не чувствовал так остро и так жадно тяги к Россіи, как тогда, 16 лѣт тому назад, возвращаясь из Константинополя в Крым. 10
    Из Севастополя, кипѣвшаго жизнью и бодростью и находившаяся тогда под властью бѣлых, мнѣ пришлось выѣхать по дѣлам Американскаго Краснаго Креста на нѣсколько дней в Константинополь, и там неожиданное извѣстіе о начавшейся эвакуаціи арміи ген. Врангеля ошеломило меня. Передо мной во всей своей трагичности встал вопрос -- оставаться ли на чужбинѣ или возвращаться на Родину, под чьей бы властью она ни была.
    В душѣ разыгралась буря мучительных противорѣчій. Побѣдило желаніе остаться на родной землѣ, раздѣлить с другими тревоги и опасности будущаго, продолжить свою работу и свою борьбу на пользу Родинѣ, и вот быстроходный американскій миноносец несет меня обратно к русским берегам...
    Все ближе... Вот уже видны сползающія к морю ялтинскія улицы, бѣлая колонна маяка, длинная коса гранитнаго мола.
    Мимо проходит нѣсколько пароходов, наполненных пестрой массой бѣженцев. Порт кипит странным оживлеленіем. Груды ящиков, тюков и бочек безпорядочной кучей навалены на молу и у пакгаузов. Суетящіеся люди торопливо и словно украдкой снуют между зданіями, появляются то здѣсь, то там, что-то носят, что-то грузят, но во всей этой лихорадкѣ чувствуется что-то странно нездоровое... Изрѣдка гремят одиночные выстрѣлы, еще болѣе усиливая тревожное впечатлѣніе от всей картины.
    Гул машин ослабѣвает, и миноносец пришвартовывается к бочкѣ. Группы матросов собираются на палубѣ, дожевывая завтрак, и с любопытством толпятся у поручней, оживленно обмѣниваясь мнѣніями о непонятных для них событіях, творящихся в этой странной, громадной странѣ -- Россіи.
    За моей спиной появляется черная физіономія негра-кока.
    -- Сэр, капитан просит вас к себѣ, -- дружески оскаливая бѣлые зубы, говорит он.
    В кают-кампаніи молодой стройный розовощекій капитан, выглядящій почти юношей, привѣтливо встрѣчает меня. 11
    Счастливец! Душа его спокойна. Долг -- ясен и прост. Он только мимохожій зритель, а не участник разыгрывающейся на одной шестой части міра драмы...
    -- Я, к сожаленію, не могу доставить вас в Севастополь. По моим свѣдѣніям эвакуація там уже заканчивается. Мнѣ приказано идти в Керчь, а потом -- обратно в Константинополь. Я знаю, что вы наш сотрудник и начальник скаутов. И, если хотите, мы доставим вас обратно.
    Но мучительные часы утренняго раздумья уже сзади.
    -- Спасибо, капитан. Но я хотѣл бы высадиться на берег.
    -- Но вы знаете, -- серьезно предупреждает американец, -- что вам придется столкнуться с большевиками. А это дѣло, говорят, не шуточное. Вы сильно рискуете.
    -- Я знаю все это... Но как бросить Родину в несчастьи? Может быть, молодыя силы ей еще пригодятся... У нас в Россіи, капитан, говорят: чему быть -- того не миновать!
    -- Ну что-ж, ваше дѣло... Я прикажу подать катер... Прощайте, -- тепло и задушевно говорит он, крѣпко пожимая мнѣ руку. -- И... и, знаете что? -- на вашем мѣстѣ я поступил бы точно так же...
    Катер мчит меня к молу... Послѣдніе метры, а там -- какая-то новая жизнь. Наконец -- легкій толчок, "good luck!" молоденькаго лейтенанта, и я в Россіи.
    Впереди новая эпоха, суровая и яркая. А опасности? Ну, так что-ж? Развѣ мнѣ не 20 лѣт?..

    Год 1934

    Прошло четырнадцать долгих, долгих лѣт...
    Глухой сѣверный лѣс, молчаливый и угрюмый. Я бреду на запад, оставив сзади колючую проволоку концентраціоннаго лагеря, длинный ряд тяжелых, полных лишеній и страданій лѣт и горечь разбитых иллюзій...
    Путь -- только на запад. Цѣль -- уйти из родной страны, оказавшейся для меня не матерью, а мачехой...
    Болото и лѣс, лѣс и болото. Смѣняют друг друга неожиданныя опасности, препятствія, встрѣчи, пули, погоня. Каждая неудача -- смерть... 12
    Ноги изранены и дрожат от усталости. Но старая привычная бодрость скаута и спортсмена тянет вперед, как невидимый мотор.
    К свободѣ! На запад!
    Опять и опять топкія болота, таящія гибель в своих зеленых коврах, лѣсныя баррикады поваленных бурей деревьев, просѣки, дороги, овраги, озера, рѣки. Зигзаги обходов опасных мѣст. Все вперед! Назад пути уже нѣт... И ставка в этой игрѣ -- жизнь.
    Стрѣлка компаса, насаженная на ржавую булавку, колеблется, успокаивается и указывает, что путь правилен. Уже недалеко...
    Не могу сказать, когда, пересѣкая многочисленныя просѣки, я перешел и завѣтную черту -- финскую границу. Ощущенія раненаго преслѣдуемаго звѣря, избѣгающаго охотников, были настолько сильны, что все остальное ушло, как в туманѣ, на задній план.
    В душѣ все сильнѣе пѣл голос -- "Не сдавайся!", и всѣ силы были устремлены на то, чтобы заставить ноющія мышцы двигаться, уши -- прислушиваться к каждому лѣсному шороху, а глаза -- всматриваться в каждую тѣнь, каждый уголок лѣсной чащи...
    Когда я перешел границу?
    Поздно ли вечером, когда опускающееся солнце било в глаза, и всѣ просѣки были пронизаны его яркими лучами и пестрили золотистыми бликами сосновых стволов?
    Ранним ли туманным утром, когда, послѣ сна на сыром болотѣ, дрожа от ночного холода, мокрый от росы, с трудом открывая опухшія от укусов комаров вѣки, я незамѣтно для себя переступил роковую черту?..
    Не знаю.
    Уже садилось солнце, когда, обходя какую-то небольшую деревеньку -- как оказалось позже, уже в глубинѣ Финляндіи -- я наткнулся на финна-пограничника и подошел к нему... В своем широком брезентовом плащѣ, измятом и грязном, с рюкзаком и толстенной палкой, измученным и обросшим лицом, я, видимо, показался пограничнику весьма опасным субъектом. И он, худощавый и щуплый, все тыкал меня концом винтовки в грудь и хотѣл заставить поднять руки вверх. 13
    Славный паренек! Он и до сих пор, вѣроятно, не понимает, почему я и не думал подчиниться его требованію и облегченно смѣялся, глядя на его испуганное лицо и суетливо угрожающую винтовку...
    Еще и еще люди... Финскій говор. Военная форма...
    Это уже твердо -- Ф и н л я н д і я .
    Спасен!..

    Рапорт

    Друзья читатели!
    Эта книга -- не роман и не выдумка. Это -- мозаика части моего жизненнаго пути. Но этими страницами я разсказываю не только о том, что было. Всѣ эти картинки -- иллюстрація только одного из этапов борьбы, свидѣтелем которой мнѣ пришлось быть и в которой я лично участвовал...
    Борьба русской молодежи против большевизма не только не кончилась, но она уже перешла в формы схватки не на жизнь, а на смерть... Ибо ч т о  м о ж е т  и с п у г а т ь теперь подсовѣтскій молодняк послѣ всего того что он видѣл и вынес сам?..
    В первые годы существованія совѣтской власти эта борьба не была политической. Молодежь инстинктивно отстаивала свою идею Родины-Россіи, свободу своей жизни и чистоту тѣх религіозных и моральных установок, какія были вложены в нее раньше.
    И если в началѣ молодежь только сопротивлялась совѣтскому гнету, то потом, в послѣдніе годы, это сравнительно пассивное сопротивленіе стало выростать в смѣлую и открытую политическую борьбу против большевизма и коммунизма.
    Эта книга -- конечно, не полный обзор этой борьбы. Здѣсь только -- сумма встрѣч и наблюденій за 14 лѣт совѣтской жизни, и на этих страницах нѣт выдуманных лиц и фантастических сюжетов.
    "Молодежь и ГПУ", как и все, что мы пишем в "Голосѣ Россіи" -- боевой рапорт зарубежной Россіи о том, что мы видѣли, пережили и перечувствовали. И, может быть, отчасти даже хорошо, что все это выглядит 14 литературно не очень "обработанным". Вся эта эпопея -- это клочки жизни, напряженной и стремительной. Это не ровный ритм спокойнаго существованія, о котором можно повѣствовать эпически и плавно вести к happy end'у.
    Здѣсь -- только то, что дѣйствительно было. Нѣкоторым людям в эмиграціи, авторитет которых высок в моих глазах, я сообщил точныя имена и адреса большинства героев этой книги.
    Но не вините меня, если, описывая послѣдніе годы своего подсовѣтскаго житья, я не обо всем скажу ясно. Борьба молодежи не только не ослабѣвает, но и ширится, а мои герои -- это фотографія ж и в ы х  л ю д е й, которые и теперь гдѣ-то продолжают свою скрытую от глаз посторонняго наблюдателя борьбу...
    Много этой молодежи погибло в схватках с безжалостным ГПУ. Мнѣ удалось почти чудом спастись. А остальные, кого я описал здѣсь, -- разбросаны по всей странѣ, и многіе из них находятся "на карандашикѣ ОГПУ", на "спецучетѣ" и на каждаго из них и теперь уже имѣется "дѣло ОГПУ". От содержимаго этой папки зависит их будущность, а может быть, и жизнь. И я не имѣю моральнаго права давать н о в ы я  с в ѣ д ѣ н і я в это "дѣло". Я никогда не могу забыть, что на обложкѣ этой папки стоят слова:
    Г р у п п а -- контр-революція.
    К а т е г о р і я -- молодежь.
    Х а р а к т е р и с т и к а -- опасная...

    И вот, вам, русской молодежи, не знавшей "подсовѣтскаго существованія", этой книгой мнѣ хочется разсказать, как жили мы в эти страшные годы, как не нашлось нам мѣста в "соціалистическом раю", как одна за другой разбивались иллюзіи, уходила вѣра в возможность созидательной работы в Странѣ Совѣтов, как росла горечь и отвращеніе к режиму рабства и лжи и как все это толкнуло меня под пулями уйти из родной страны...

    Глава I

    В водоворотѣ

    15
    При таком обиліи неожиданных опасностей и при такой готовности смѣяться -- жизнь переставала быть чѣм-то, требовавшим осмотрительности и осторожности"...

    Д ж .  Л о н д о н .

    Вперед

    Катер американскаго миноносца, высадившій меня, круто повернул, и гул его мотора становится все слабѣе.
    Я стою на набережной Ялты. Под моими ногами родная земля, еще недавно могучая и процвѣтающая, а теперь истомленная и вздрагивающая от приступов революціонной лихорадки. И я бросаюсь в водоворот таких событій. Что ждет меня впереди?
    Гдѣ-то там, в неизмѣримых просторах, с оптимизмом молодости ждут своей очереди стать в строй жизни тысячи и тысячи молодых сердец, с которыми я столько лѣт был связан общей работой. Что для них политика и больные узлы жизни, когда чиста душа, ясна улыбками ключем бьет энергія?..
    Теперь я буду опять среди них. Будем вмѣстѣ искать новых путей в новых условіях жизни. Вѣдь наша Родина и наш народ остались тѣми же. Так неужели же сильныя молодыя руки не найдут себѣ дѣла? Неужели я не сумѣю помочь молодежи найти честный путь в кровавой кашѣ политической борьбы? И если закончилась борьба за идею Родины-Россіи на полях сраженій, то развѣ она может когда-нибудь закончиться в жизни?
    "Мы еще повоюем, чорт возьми!"
    Я снял шляпу, перекрестился и зашагал вперед. 16

    Первыя картинки

    Оживленіе порта, замѣтное с палубы миноносца, оказалось неприкрытым грабежом. Части Арміи уже эвакуировались вмѣстѣ с гражданскими властями, и город кишѣл какими-то странными вооруженными людьми, старавшимися, очевидно, изпользовать період безвластія. Всѣ склады и пакгаузы были раскрыты, груженые люди и подводы суетились, ругань, драки и одиночные выстрѣлы слышались отовсюду.

    Маленькій домик из бѣлаго камня на склонѣ гористой улицы казался необитаемым.
    Я постучал в дверь. Через минуту послышались шаги.
    -- Кто там? -- прозвучал глухой голос. Я назвал себя. Щелкнул ключ, но дверь пріоткрылась только на ширину цѣпочки. В щель выглянули недовѣрчивые глаза.
    -- Это я, Петр Иванович! Свой!
    Наконец, дверь открылась, и на порогѣ показалась знакомая фигура старика-учителя, мужа Вѣры Ивановны, начальницы ялтинских скаутов. В рукѣ у него был бол<ь>шой топор.
    -- Что это вы меня, Петр Иванович, с топором встрѣчаете? -- засмѣялся я. -- С каких это пор?
    -- Да это не вас, -- озабоченно сказал старик, с безпокойством оглядываясь по сторонам. -- Тут кругом разбои идут...
    -- Так что же вы сдѣлаете с топором против бандитов?
    Учитель обидѣлся.
    -- Как это, что сдѣлаю? Все-таки безопаснѣе... А вы-то с какого неба к нам свалились?
    -- С буржуазнаго, П. И., прямо из Константинополя.
    -- Как, как? Откуда?
    -- Да из Константинополя.
    -- Господи Боже! Да вы не шутите?
    -- Нѣт, Петр Иваныч. Только что пріѣхал на американском миноносцѣ.
    -- Не может быть! -- воскликнул учитель, уронив 17 свое оружіе и всплеснув руками. -- Да вы в своем ли умѣ, го<л>улбчик? Сюда, в Россію, из Константинополя? Да что это вы?
    -- Почему это вас так поразило?
    -- Господи! Он еще спрашивает! -- внезапно разсердился старик, и его сѣдая бороденка негодующе затряслась.
    -- Да тут дай Бог каждому ноги унести. Да если бы на пароходах мѣсто бы было -- вы думаете, я бы тут остался?
    -- Чего же вам бѣжать?
    -- Ax, ты, Господи! Вот наказанье Божье с этой молодежью! Зачѣм? зачѣм? -- гнѣвно передразнил он. -- Жизнь свою спасать -- вот зачѣм.
    -- Да кто же вашей жизни угрожает?
    -- Эх, вы, -- как бы сожалѣя о моей глупости, сказал старик. -- Молодо -- зелено. Понимаете вы во всем этом, как, простите, свинья в апельсинах. Вам бы сидѣть в Константинополѣ и молить Бога за свое спасеніе, а вы, вот, голову в петлю сунули.
    Слова старика, сказанныя с глубокой искренностью и убѣжденіем, встревожили меня.
    -- Почему вы, Петр Иваныч, так пессимистично смотрите на будущее?
    Он махнул рукой.
    -- Эх голубчик! Видите, -- он склонил голову и показал на свои сѣдые волосы. -- Много пришлось пережить на своем вѣку. Научился, слава Богу, видѣть все в настоящем свѣтѣ. Да что уж там. Не хочется пугать вас. Все равно уже не поправишь. Увидите сами, да уже поздно будет... Да что-ж! Жалко вас, да вѣдь молодежь не переубѣдишь...
    Мнѣ был непонятен пессимизм старика, но я не стал спорить.
    -- А гдѣ Вѣра Ивановна?
    -- Да здѣсь гдѣ-то рядом. С ребятишками возится. Видите тот вот дом с зеленой крышей? Она там что-то вродѣ пріюта устроила.
    -- Ладно. Я навѣдаюсь туда, Петр Иваныч. А 18 потом -- в Севастополь. До свиданья пока. Бог даст еще увидимся.
    Опять страдальческая улыбка промелькнув на лицѣ старика, и он махнул рукой.
    -- Вряд ли... В такой жизни!.. Эх, жалко вас, голубчик, -- сердечно сказал он, пожимая мою руку. -- Погибнете вы или жизнь сломаете. Вот, вспомните еще слова старика, да уже поздно будет!..
    Я улыбнулся, пошутил, но гдѣ-то в глубинѣ души черной змѣйкой промелькнул жгучій вопрос:
    "А не ошибся ли я, пріѣхав в Россію?"...

    На посту

    В зеленом домикѣ -- шум и дѣтскій плач. Сквозь широко открытыя двери виден десяток малышей самаго различнаго возраста. Дѣвочки хлопочут около них, кормят, успокаивают, забавляют...
    Вѣра Ивановна, начальница скаутскаго отряда, высокая, полная дама с сѣдиной в пышных волосах, тоже хлопочет и суетится.
    Одновременно со мной к открытой двери подходят два паренька. У одного из них на руках ребенок с заплаканным испуганным лицом. Мальчик неуклюже, но бережно держит дѣвочку и старательно успокаивает ее.
    -- Ничего, не плачь, дѣтка, -- говорит он покровительственным тоном, -- тут тебя сейчас покормят и все прочее, что полагается по штату. Тут у нас, брат, не пропадешь...
    Маленькое тѣльце дѣвочки вздрагивает от усталых рыданій.
    -- Мама, мамочка, -- едва слышно стонет она. Мальчик растерянно оглядывается на своего товарища. Что сказать ей в отвѣт на эту мольбу?
    -- Ладно, ладно, -- увѣренно отвѣчает другой, стараясь придать своему голосу самое нѣжное выраженіе. -- Тут у нас мам -- сколько влѣзет... Вот сейчас...
    Мы вмѣстѣ входим в домик.
    -- Боже мой! Вы, Борис Лукьянович? Вот уж 19 неожиданность-то! -- Вѣра Ивановна торопливо пожимает мнѣ руку и спѣшит к новой питомицѣ.
    -- Гдѣ это вы, Сережа, нашли ее?
    -- Да у порта, под сѣверными пакгаузами. Мы вѣдь с самаго утра вездѣ рыскаем. Это уже третій ребенок, что мы нашли. Идем это мы с Жорой, слышим -- плач -- а это, оказывается, она -- забилась между ящиками и, само собой, пищит. Сбоку, правда, как раз грабили -- ну, ясно -- выстрѣлы, крики, драки. Ей и страшно, конечно. Ну, мы ее подхватили под жабры и сюда...
    -- Молодцы, ребята!
    Вѣра Ивановна ловким умѣлым движеніем подхватывает на руки дѣвочку, которая, видя женское привѣтливое лицо, начинает успокаиваться. На лицѣ скаута -- полное удовлетвореніе. Он разминает затекшія от непривычки руки и оглядывает своего друга.
    -- Что, Жоржа, катим еще?
    Тот молча кивает головой.
    -- Вѣра Ивановна, так мы потопали дальше. Может, что еще для вас найдем!
    -- Идите, идите, ребята. Вы у нас сегодня самые проворные. Только, смотрите, осторожнѣй.
    -- Ничего, Вѣра Ивановна, -- самоувѣренно говорит Сережа. -- Ежели что -- нас и пуля не догонит.
    -- Ну, смотрите. Главное не лѣзьте туда, гдѣ драка и грабежи. А дѣтишек брошенных, если еще найдете -- несите сюда. Вы сегодня прямо герои.
    Мальчуганы с гордостью переглядываются.
    -- Ого-го! Прямо -- охотники за головами! -- бросает один из них, и оба исчезают в дверях.
    -- Это уже 16-ый ребенок, -- говорит старая дама, суетясь около новенькой. -- Послѣ этой эвакуаціи и паники всѣ порастеряли друг друга. Пароходов для всѣх желающих уѣхать, конечно, не хватило. Погрузились, кто куда успѣл, ну, а в толпѣ, да в спѣшкѣ долго ли малышам потеряться!.. Вот мы я взялись за доброе дѣло: дѣтей бездомных подбирать. Заняла, видите, покинутый домик, достали немного продуктов из Краснаго Креста и, вот, возимся... 20
    -- Не знаю, что нам сулит ближайшее будущее, -- сказал я, -- а вот тѣм, кто уѣхал, -- несладко. Чуть ли не на мачтах люди сидѣли. Пароходы едва не тонули, когда мимо нас проходили.
    -- Как мимо вас? -- удивилась Вѣра Ивановна. -- Развѣ они уже ушли?
    -- Часа два тому назад. Мы уже в морѣ разминулись.
    -- Да не может быть? -- испуганно воскликнула начальница. -- Господи! Да вѣдь Оля-то наша осталась...
    Вѣра Ивановна повернулась к двери в другую комнату и позвала взволнованным тоном:
    -- Оля, Оля!
    -- Сейчас, сейчас, -- откликнулся знакомый голос и маленькая, круглая фигурка дѣвушки показалась на порогѣ.
    -- Дядя Боб, -- просіяла она. -- Вот это здорово! А я-то там мою дѣтишек и не слышу...
    -- Оля, -- встревоженно прервала ее Вѣра Ивановна, -- вѣдь пароходы-то уже ушли.
    Румяное лицо дѣвушки разом поблѣднѣло, и она испуганно вздрогнула.
    -- Ушли? Не может быть! Вѣдь сказали же вечером!
    -- Да вот, Борис Лукьянович сам видѣл...
    -- Госп... -- дыханіе дѣвушки прервалось, и вдруг она метнулась к дверям и исчезла прежде, чѣм мы успѣли ее удержать.
    -- Что это она?
    -- Да она вѣдь с отцом вмѣстѣ должна была уѣхать, -- нервно отвѣтила Вѣра Ивановна. -- Ей сказали, что пароходы вечером отправляются. Она и пришла мнѣ помочь... А тут, видите сами, какая неразбериха...
    -- Знаете что, -- озабоченно сказал я. -- Пойдемте-ка, Вѣра Ивановна, за ней. В порту там такое дѣлается...
    -- Это правда, пойдем, пойдем. Я тоже, кстати, хотѣла взглянуть на город... У вас, между прочим, какое-нибудь оружіе есть? Впрочем, -- улыбнулась она, -- пока у вас кулаки при себѣ, с вами бояться нечего! 21
    -- Этот сорт оружія пока в полном порядкѣ, но если порыться в карманах, так что-нибудь и подальнобойнѣе кулаков найдется.

    Рѣшеніе

    Грабеж города продолжался. Улицы были пусты. То здѣсь, то там звучали глухіе отголоски винтовочных выстрѣлов...
    У первых зданій порта, съежившись как бы от холода, лежала ничком человѣческая фигура. Темная лужа расплывалась около ея головы.
    Я подошел к тѣлу и повернул к себѣ его лицо. На меня глянули уже остеклѣвшіе широко раскрытые мертвые глаза.
    -- Ну, что, что? -- испуганным шепотом спросила Вѣра Ивановна.
    Я махнул рукой. Старая дама вздрогнула и взяла меня под руку.
    -- Какое страшное время! А что-то будет дальше? -- срывающимся голосом сказала она.
    Мы вышли на мол. Море тоже было пустынным. Темными точками на самом горизонтѣ виднѣлись ушедшіе пароходы.
    -- А гдѣ же Оля? -- встревожилась старая начальница, и как раз в этот момент издали донесся крик дѣвушки.
    -- Борис Лукьянович, Борис Лукьянович...
    Я бѣгом бросился на зов. У зданій порта Оля, окруженная тремя оборованцами, отчаянно рвала что-то из их рук. При моем приближеніи оборванцы отступили, а испуганная дѣвушка бросилась ко мнѣ.
    -- Они, они у меня пальто хотѣли отобрать! -- задыхаясь, вскрикнула она.
    -- Ничего, ничего, Оля, теперь не отнимут!
    -- Ишь ты, -- угрожающе произнес один из грабителей, низкій, широкоплечій парень со злыми глазами. -- А может, и отымем. Защитник тоже выискался. -- И видя, что я один, он угрожающе добавил:
    -- А ну-ка, буржуйчик, давай сюда ейное пальто, да и свое, кстати, скидавай, покеда жив...
    Я молча, с самым свирѣпым видом вынул из задняго 22 кармана брюк и переложил в боковой -- браунинг, сверкнувшій на солнцѣ своею сталью. Оборванцы, что-то ворча, отступили.
    Подошедшая Вѣра Ивановна обняла испуганную дѣвушку, и мы повернули назад.
    -- Погоди-ж ты, -- донеслось сзади угрожающее ругательство, -- попадешься как-нибудь еще и без своей пушки...
    Очнувшись от испуга, Оля прижалась к плечу старой дамы и заплакала дѣтскими безпомощными слезами.
    -- Уѣхали всѣ... и папа тоже, -- всхлипывала она. -- Видно, распоряженіе какое-то пришло -- ускорить... Боже мой! Что же мнѣ теперь дѣлать?
    Вѣра Ивановна, как могла, старалась успокоить дѣвушку, но в ея словах, помимо ея воли, звучало безпокойство за дальнѣйшую судьбу Оли.
    -- Постойте, Оля, -- вспомнил я. -- Да у вас в Севастополѣ вѣдь, кажется, есть еще родные?
    -- Да, -- с трудом отвѣтила она. -- Там дѣдушка живет... старенькій...
    -- Ну, вот и ладно! Вот и двинемся сегодня в Севастополь. Там и дѣдушка, да и скауты наши. Там не пропадем!
    -- Так вы в Севастополь? Как пѣшком?
    -- Ax, что вы! Мы не так плохо воспитаны, чтобы пѣшком ходить! -- пошутил я. -- На автомобилѣ в одну человѣчью силу... Да развѣ теперь что-нибудь достанешь?.
    -- Да вы побыли бы в Ялтѣ хоть нѣсколько дней -- осмотрѣлись бы.
    -- Ох, боюсь, я, Вѣра Ивановна. Видите сами -- какія событія. Времени терять нельзя. А там все-таки в знакомом городѣ будем, среди своих. Ну, так как, Оля -- топаем?
    Дѣвушка улыбнулась сквозь слезы.
    -- Топаем, дядя Боб... Бог даст, хуже не будет... 23

    В пути

    Живописныя петли шоссе. Сады, виноградники. Шум водопада Учан-Су. Все выше и дальше.
    -- Когда мы придем по вашему расчету, дядя Боб?
    -- Думаю, что завтра к вечеру. К ночи, Бог даст, в Байдарах будем. Там гостиница есть. Продовольствія гдѣ-нибудь по дорогѣ купим. Деньги у меня есть. Добредем как-нибудь, Олик. Ничего!
    -- Да я не боюсь, -- тряхнула дѣвушка своей белокурой головкой. -- Ноги молодыя!
    Я был очень рад, что в этом походѣ у меня оказался спутник. Разумѣется, усилилась отвѣтственность и количест<в>о забот, но зато как-то ослабѣло щемящее чувство одиночества.
    Оля была одной из лучших патрульных севастопольскаго отряда, веселой смѣшливой дѣвушкой лѣт 17, со вздернутым носиком и льняными кудрями. Она плавала, как дельфин, прыгала, как серна, и ея неунывающій характер часто оживлял самое хмурое настроеніе ребят. Помню, когда она выбрала себѣ "патрульнаго звѣря" -- сову, весь отряд запротестовал и заставил ее принять названіе синичек... И вот, теперь начальница веселых синичек шла со мной по каменистому шоссе в Севастополь. А впереди перед нами лежало 92 километра. На таком пути всегда будешь рад веселому товарищу.
    И я старался поддержать настроеніе дѣвушки, чтобы заставить ее забыть только что пережитую драму и не думать об испытаніях будущаго.
    Хорошо молодости! Много ли нужно, чтобы смѣяться, вопреки всему! Помню, я о чем-то пошутил, и Оля весело засмѣялась.
    Проѣзжавшій мимо на своей скрипучей арбѣ мрачный старик-татарин удивленно обернулся в нашу сторону. Оля засмѣялась еще звонче и еще заразительнѣе, и коричневое морщинистое лицо старика внезапно тоже расплылось в улыбкѣ, обнаружив два ряда бѣлых зубов.
    -- Эй, бачка, бачка, баришна! -- позвал он, остановив лошадь. 24
    Мы подошли.
    -- Хорошій твой баришна! -- дружелюбно и одобрительно сказал старик... -- Куда идешь?
    -- В Севастополь.
    Старик укоризненно почмокал губами.
    -- Це... Це... Бѣда. Дорога -- плохой!..
    -- Что-ж дѣлать, дѣдушка, -- весело сказала Оля, по привычкѣ задорно тряхнув своими свѣтлыми кудрями. -- Дойдем как-нибудь, Бог даст. Раз нужно -- так нужно...
    Татарин еще раз качнул головой и, отвернув войлок арбы, достал оттуда нѣсколько вѣток винограда.
    -- На, дочка, кушай на здоровье, -- привѣтливо сказал он, и его арба поѣхала дальше.
    -- Что это у него все так скрипит? -- удивилась дѣвушка, махая рукой уѣзжавшему татарину.
    -- А это спеціально устроено.
    -- Как так?
    -- Чтобы показать, что ѣдет честный человѣк, который не имѣет никаких основаній скрывать свое приближеніе.
    -- А зачѣм ему это?
    -- Как доказательство благонадежности. Тихо ѣдет -- значит, вор подкрадывается. Со скрипом -- значит -- честный человѣк. Чѣм больше скрипу -- тѣм, очевидно, честнѣе человѣк!

    Нам везет

    До Байдарских Ворот оставалось еще километров 20. Смѣх дѣвушки давно уже замолк, и она с трудом шла, одолѣвая подъем.
    -- Что, Оля, устали?
    -- Немножко, дядя Боб, эти дни спать вѣдь почти совсѣм не пришлось. Да и с ѣдой не лучше было. А вчера и сегодня с ребятами возилась, Вѣрѣ Ивановнѣ помогала. Устала немного. Но ничего, как-нибудь дойдем! -- закончила она. Но в ея голосѣ проскользнули нотки унынія и усталости, и я украдкой с опасеніем покачал головой. 25
    Это на бумагѣ, да на картѣ 90 километров пустяками выглядят... А тут, по горным дорогам! Да еще послѣ таких ударов судьбы, свалившихся на нее, как гром среди яснаго неба...
    Внезапно сзади, гдѣ-то далеко внизу, прогудѣл рожок автомобиля.
    -- Вот бы подъѣхать! -- с надеждой сказала Оля и утомленное лицо ея просвѣтлѣло.
    -- Ну, что-ж! Попробуем.
    Шум мотора зазвучал ближе, и вот, наконец, из-за поворота показался большой открытый автомобиль. Я вынул браунинг и стал посреди дороги.
    -- Стой!
    Скрипнули тормаза. Из-за спины шоффера высунулась какая-то толстая испуганная физіономія.
    -- Что такое? В чем дѣло?
    -- Я сотрудник Американскаго Краснаго Креста и иду с сестрой в Севастополь. Категорически требую, чтобы вы взяли нас с собой.
    -- Позвольте! Мы не можем! У нас нѣт мѣста! -- взви<з>гнул толстяк, а сидѣвшая рядом с ним пассажирка стала клясться, что машина перегружена.
    Шоффер, небольшой человѣчек с сухим твердым лицом молча усмѣхнулся и с любопытством взглянул на истерически кричавшую полную даму.
    Я ясно видѣл, что машина может достаточно свободно помѣстить и нас и поэтому, не обращая вниманія на взволнованных пассажиров, обратился к шофферу:
    -- Давайте-ка, договоримся с вами, шоффер. Все равно, сестру я к вам посажу, хотя бы и пришлось прибѣгать к силѣ. У нас другого выхода нѣт: не погибать же в пути. А я заплачу, сколько потребуете. Идет?
    -- Садитесь, -- лаконически сказал шоффер, берясь за рычаг.
    -- Одну сестру или оба?
    -- Садитесь оба, -- буркнул он.
    Мотор заворчал громче, и мы покатили.
    Через нѣсколько минут всѣ мы как-то размѣстились, утряслись, и во<з>мущеніе старых пассажиров утихло. Мы разговорились. Мой спутник оказался крупным 26 коммерсантом, не успѣвшим эвакуироваться и теперь возвращавшимся в Севастополь...
    -- Так, зачѣм вам в Севастополь ѣхать? -- удивился я. -- Сидѣли бы себѣ на дачѣ в Ялтѣ и ждали бы порядка.
    -- На дачѣ? -- переспросил толстяк, и губы его искривились в благодушной усмѣшкѣ. -- Порядок, говорите? Хе, хе... как же!.. Хорошенькая дача, когда кругом палят винтовочки. Порядочек, что и говорить! Нѣт, уж лучше подальше от таких дач, куда грабители заходят, как к себѣ домой. Вѣрно, сами видѣли... Нѣт уж, такія дачи, знаете, да такой порядок меня не вполнѣ устраивают. Если уж бандиты хозяйничают, как хотят, так уж, по моему, лучше быть поближе к власти, уж какой она бы там ни была... Не люблю я, знаете, сильных ощущеній...

    Под дулами винтовок

    Мы избѣгали приключеній, но тѣнь их уже нависала над нами. На послѣднем поворотѣ к Байдарским Воротам, у высоких желтых скал, ярко освѣщенных опускающимся в море солнцем, сбоку прогремѣло нѣсколько выстрѣлов, и с полдюжины людей самаго мрачнаго вида окружили нас.
    -- Сдавайся! -- хрипло закричал один из них, держа винтовку на прицѣлѣ.
    -- Будет тебѣ, дядя, дурака-то строить! -- хладнокровно отвѣтил шоффер. -- Говори прямо, что надо-то?
    Бандит нѣсколько растерянно опустил винтовку и мрачно сказал:
    -- Ѣзжай за нами.
    Нам ничего не оставалось дѣлать, как покориться. Мой браунинг был бы слабым оружіем в бою с винтовками. Окруженные этим, не очень почетным, экскортом, мы двинулись к длинному зданію -- духану.
    Разгадку всему этому найти было нетрудно. Дезертиры и бандиты, скрывавшіеся при ген. Врангелѣ в горах и называвшіе себя "революціонными партизанами", теперь сбросили политическую маску и занялись своей основной профессіей -- грабежом, пользуясь отсутствіем арміи и власти. 27
    -- Боже мой! Что с нами будут дѣлать? -- спросила шепотом поблѣднѣвшая дама... Шоффер, спокойно переставляя рычаги, опять скупо усмѣхнулся.
    -- Да уж, радостной встрѣчи и шампанскаго не ждите! -- И быстро повернув голову к нам, он тихо добавил: -- А если валюта есть -- засуньте скорѣй под подушку.
    Коммерсант и дама засуетились, пытаясь незамѣтно снять кольца с пальцев, но было уже поздно. Машина остановилась перед длинным зданіем, на дверях котораго был прицѣплен грязный листок бумаги.
    "Военно-Революціонный Комитет Байдарской Долины" -- с трудом прочел я кривыя сторчки, написанныя химическим карандашем.
    -- А ну, буржуи, выкатывайся! -- раздались грубые голоса конвоиров.
    Из дверей духана вышло нѣсколько пьяных людей, очевидно, и представлявших собой новую "революціонную власть".
    Один из наших "побѣдителей", видимо, старшій, доложил:
    -- Так что, товарищ предсѣдатель, воны на ахтомобилю ихалы, а мы их тута и застукалы!
    Хотя исторія нашей поимки была ясна и без этого гордаго доклада, но предсѣдатель, крупный бородатый мужчинище с толстым, красным, пьяным лицом, одобрительно крякнул.
    -- Правильно, -- пробасил он и внезапно рявкнул самым командным тоном.
    -- Обыскать.
    Проворныя, опытныя руки мигом "освободили" нас от денег, колец, часов и вещей.
    -- Позвольте, я протестую, -- взвизгнул толстяк. -- Это не по закону!
    -- А ну, Петро, -- буркнул предсѣдатель, -- покажь ему наш закон, чтобы он не очень кочевряжился!
    К носу побледнѣвшаго коммерсанта протянулась грязная волосатая рука с наганом. Очевидно, черная дыра револьвернаго дула прошептала нашему недовольному спутнику что-то чрезвычайно убѣдительное относительно 28 революціоннаго закона, ибо он смяк и в дальнѣйшем стал играть самую пассивную и молчаливую роль в калейдоскопѣ событій.
    Его спутница, тоже пытавшаяся было протестовать, когда с ея пальцев стали снимать кольца, была убѣждена еще проще.
    -- Молчи, ты, буржуйка, пока жива, -- рыкнул на нее "оператор" и в подтвержденіе своих слов стукнул ее кулаком по шеѣ.
    Судьба наша рѣшалась тут же с революціонной молніеносностью.
    -- Ага, сволочи, -- убѣжденно рокотал пьяный бас предсѣдателя, -- буржуи проклятые! Нагадили, а теперь в кусты? Нѣт, голубчики чортовы! От нас, брат, не удерешь...
    Другой сиплый и тонкій голос, принадлежавшій худому парню с испитым землистым лицом и злыми глазами, шипѣл:
    -- Да что там на их, гадов, смотрѣть? Попили они нашей кровушки! Будя! Чего тут ждать зря? Ставь их к скалѣ, от туда, и шлепай к чертовой матери...
    Среди шума и гама пьяной толпы нас потащили к скалѣ, возвышавшейся у дороги. Коммерсант наш передвигал ноги, как механическая кукла, а его дама висла на моей рукѣ в полуобморокѣ. Оля шла спокойно, но губы ея дрожали, и в лицѣ не было ни кровинки.
    "Чорт побери, неужели так глупо придется погибнуть?" мелькнуло у меня в головѣ, и я горячо (еще бы не горячо!) стал убѣждать "дорогих товарищей" в безсмысленности нашего разстрѣла.
    -- Да бросьте, ребята! -- спорил я. -- Чего это вы нам свои пушки в нос тыкаете? На кой чорт нужно вам нас разстрѣливать, а потом непріятности себѣ дѣлать? Я вѣдь из Американскаго Краснаго Креста. Тут как раз пароход с медикаментами ожидается, а вы, чудаки, меня на луну слать собираетесь... Вѣдь буржуи-то всѣ давно уже уплыли, а мы -- свои люди...
    То ли бандиты не думали нас всерьез разстрѣливать, то ли мои "краснорѣчивые доводы" подѣйствовали, но, во всяком случаѣ, предсѣдатель вступил со мной в спор, и роковая команда "пли" стала как-то оттягиваться... 29
    Не знаю все-таки, остались ли бы мы живыми, если бы в рѣшительный момент наших дискуссій из автомобиля, около котораго возился наш шоффер, не раздался его громкій радостный крик:
    -- Братва! Здѣсь спирт! Ей Богу, чистый спирт!
    Предсѣдатель ревкома прервал на полусловѣ свои ругательства и, мгновенно повернувшись к шофферу, недовѣрчиво крикнул:
    -- Что ты там врешь-то? Какой спирт?
    -- Ей Богу, спирт! У этих буржуев нашел. Глядите -- вот!
    Дѣйствительно, в руках шоффера появились двѣ укупоренных и перевязанных жестяных банки...
    Перед таким зрѣлищем не могли устоять бандитскія сердца. Винтовки, угрожающе направленныя в нашу сторону, мигом опустились, а предсѣдатель с удивительной для его солидности быстротой бросился к автомобилю.
    -- Вот это -- да! -- весело просипѣл голос худого парня, только что ратовавшаго за наш разстрѣл. -- Идем! А буржуи эти покеда пущай подождут. Им не к спѣху.
    Очевидно, чистый спирт был рѣдким лакомством для этих пьяниц, ибо бандиты ликующей толпой направились в духан.
    Предсѣдатель любовно прижимал банки обѣими руками к своей широкой груди и торжествующе шел впереди, покрыв драгоцѣнную ношу, как щитом, своей рыжей бородой...
    Когда он подошел к порогу дома, на лицѣ его внезапно промелькнуло удивленіе.
    -- А что это они бензином пахнут? -- внезапно обернулся он к шофферу.
    -- Да у меня в машинѣ, почитай, все бензином пахнет. На то и автомобиль! -- хладнокровно отвѣтил тот, и с успокоенным лицом предсѣдатель исчез в дверях. Его банда послѣдовала за ним.
    Послѣдній из вооруженных людей на секунду заколебался и со злобой оглянул нас. "Сторожи тут их, буржуев недорѣзанных, а они там пока все вылакают", ясно читалось на его лицѣ. "Развѣ эти сукины дѣти обо мнѣ подумают?". 30
    -- Эй, Юхман, -- рѣшительно крикнул он какому-то татарченку. -- Побудь тута коло арестованных, а я моментом! -- И он тоже нырнул в двери.
    Все это произошло так неожиданно, что мы, ошеломленные, остались стоять на мѣстѣ, как истуканы.
    Едва слышный свист вывел меня из оцѣпенѣнія. Наш шоффер уже сидѣл у руля и краснорѣчивым жестом показывал на сидѣнье автомобиля. Я мгновенно сообразил, в чем дѣло, дернул своих "не любящих сильных ощущеній" спутников и рванулся к машинѣ.
    -- Бачка, бачка, куда? -- в страхѣ затараторил татарченок, наш страж и хранитель. -- Нилза, нилза!
    Жалко было паренька! Хорошій он был, веселый парнишка! Да что-ж было дѣлать? Ударил я его, пожалуй, крѣпче, чѣм даже нужно было -- гдѣ уж тут разбирать? Перевернулся он, бѣдняга, нѣсколько раз от удара, а мы были уже в гудящей машинѣ и через нѣсколько секунд мчались вниз по скалистой дорогѣ.
    Гдѣ-то сзади раздались неясные крики и звуки выстрѣлов. Пуля, отскочив от скалы, жужжа, рикошетом пронеслась над нашими головами...

    Русская смекалка

    Отъѣхав нѣсколько километров, мы остановились. Шоффер медленно сошел с машины и, подняв капот, стал спокойно копаться в моторѣ. Смеркалось все больше.
    -- Фу, чорт! -- облегченно вздохнул я. -- Ну и дѣла! Словно из печки выскочили!..
    -- Боже мой, -- простонала дама. -- Всѣ мои фамильныя драгоцѣнности! Браслеты, кольца... Разбойники! Теперь же я нищая! Что я буду дѣлать?
    -- Хорошо еще, что голову на плечах унесли! Вѣдь вѣрно, Оля?
    Дѣвушка только молча кивнула головой и слабо улыбнулась, видимо, еще не будучи увѣренной в своем голосѣ.
    -- Ну, а вас как обчистили? -- обернулся я к коммерсанту. 31
    К моему удивленно, он бодро улыбнулся.
    -- Эх, что деньги? Тьфу, и больше ничего! Головы унесли, а это самое важное. А если голова сидит на плечах, так развѣ в карманах когда-нибудь бывает пусто?
    Сухое лицо возвращавшаяся шоффера оживилось одобрительно-насмѣшливой улыбкой...
    -- Ну, господа, вот кого нам нужно благодарить! -- воскликнул я. -- Если бы не его смекалка, лежать бы нам всем теперь у скалы.
    -- Да, вот, вы тоже молодцом, -- дружелюбно усмѣхнулся шоффер, крѣпко пожимая мнѣ руку. -- Здорово это вы и языком, и кулаком дѣйствуете. Убѣди-и-и-тельно это у вас вышло!
    -- Ну и ладно! Все хорошо, что хорошо кончается! Но вы все-таки, ей Богу, герой! Откуда только вы им спирт выкопали?
    -- Спирт? Какой спирт? -- разсѣянно спросил наш спаситель, прислушиваясь к шуму мотора и берясь за рычаги.
    -- Да тот, в банках!
    -- Эва! Откуда там спирт? Там простой бензин был! -- спокойно отвѣтил он, и его невозмутимое лицо озарилось лукавой усмѣшкой.

    В родной семьѣ

    Дом наш там, гдѣ живут тѣ, кого мы любим. Все равно замок это или деревня, хижина или дворец, крѣпость или тѣнь кустарника. Все равно -- это останется нашим домом, пока мы встрѣчаем там близких сердцу людей, дружеское рукопожатіе которых готово встрѣтить нас в любое время...
       Э .  С е т о н - Т о м с о н

    Гибель брата

    Полгода тому назад, эвакуированный, как раненый, из Туапсе в Крым, я очутился в Севастополѣ с тоскливым сознаніем полнаго одиночества. Слѣды старика отца 32 были потеряны в волнах гражданской войны, пронесшихся на Кубани. Оба старших брата были гдѣ-то на Украинѣ, через которую тоже перекатывались тяжелые валы грозных событій.
    И я, 20-лѣтній юноша, чувствовал себя песчинкой в бушующем самумѣ.
    Через нѣсколько дней послѣ моего прибытія в Севастополь кто-то окликнул меня на улицѣ.
    -- Солоневич, вы ли это?
    Под матросской безкозыркой весело улыбалось лицо кіевлянина Лушева, когда-то вмѣстѣ с моими братьями тренировавшагося в "Соколѣ".
    Мы сердечно расцѣловались.
    -- А Всеволода уже видѣли? -- спросил моряк.
    Средняго брата Всеволода я видѣл в послѣдній раз больше года тому назад в Кіевѣ, куда я на недѣлю с винтовкой в руках прорвался с Кубани. При его имени мое сердце дрогнуло.
    -- Да развѣ он здѣсь?
    -- Ну как же!.. Комендором на "Алексѣевѣ"!..
    Через нѣсколько минут я был на Графской пристани и скоро на большом военном катерѣ подходил к высокому сѣрому борту громаднаго броненосца. Сознаніе того, что я сейчас увижу своего любимаго брата, с которым мы были спаяны долгими годами совмѣстной жизни, окрыляло и дѣлало счастливым.
    Бѣгом взбѣжал я по трапу к вахтенному офицеру.
    Высокій серьезный мичман на секунду задумался.
    -- Всеволод?.. Как же помню... В очках? Да... да... Нам только что сообщили, что он умер в Морском госпиталѣ...
    Так же весело плескались волны под бортом катера, так же тепло и ласково грѣло весеннее солнце, так же привѣтливо пестрили склоны живописнаго городка... Но для меня все было покрыто сѣрым туманом перваго в жизни большого горя. И синее прозрачное небо уже не радовало душу, а давило на нее мрачной тяжестью...
    Я опоздал на нѣсколько часов... Гдѣ-то в сѣрой больничной палатѣ, окруженный равнодушными чужими лицами, безконечно одиноким ушел из жизни мой брат. 33
    И первый раз в моей молодой жизни гдѣ-то далеко внутри словно оборвалось, и там показалась кровь душевной раны...
    А через недѣлю я и сам лежал в сыпном тифѣ в той же палатѣ, гдѣ недавно умирал мой брат. И в полубреду я слыхал, как подходили ко мнѣ сестры милосердія и шепотом спрашивали:
    -- Солоневич?
    -- Да... Только другой...
    -- Ну, совсѣм как тот!.. Ну, Бог даст, хоть этого выходим!..
    И вот, послѣ выздоровленія, худой и блѣдный, еще шатаясь на слабых ногах, с чувством пустоты и боли в душѣ, одинокій болѣе, чѣм когда-либо, я пошел к скаутам. Их веселая, жизнерадостная семья приняла меня, как родного. И в теплѣ их дружбы немного залѣчились первыя раны, которыя так болѣзненны, когда человѣку только что исполнилось 20 лѣт, а судьба бросила его на острые камни суровой жизни...
    "Дом наш там, гдѣ живут тѣ, кого мы любим!"... Я любил своих маленьких друзей и сейчас в дни тревог и опасностей стремился в их семью, которая для меня была родной.

    Дома

    Дальнѣйшій наш путь прошел благополучно. Через нѣсколько часов показался Севастополь с мрачной пустыней своих бухт. Еще нѣсколько дней тому назад бухты эти были переполнены пароходами и военными кораблями, лайбами и фелюгами, катерами и шлюпками. Сейчас вездѣ было пусто и безжизненно. На другой сторонѣ бухты медленно догорало громадное зданіе мельницы, гдѣ раньше помѣщался склад Американскаго Краснаго Креста, да глухіе звуки выстрѣлов изрѣдка разрывали настороженную тишину. Старые мертвые броненосцы, стоявшіе в Южной бухтѣ, казались еще болѣе печальными и заброшенными. 34
    Один из них, нѣкогда могучій "Іоанн Златоуст", все лѣто служил "резиденціей" для меня и отряда морских скаутов. В полумракѣ сѣраго утра я теперь тщетно звал кого-нибудь с корабля, чтобы подать для меня плотик-переправу. Никто не отзывался. Очевидно, никого из ребят уже не было в нашем пловучем домѣ.
    Дѣлать было нечего. Нужно было искать какого-нибудь другого пристанища.
    Тут же, невдалекѣ от порта жила семья одной из наших герль-скаутов. Я направился туда.
    Заспанное лицо Тани выглянуло в дверь и внезапно преобразилось удивленіем и радостью.
    -- Это вы, дядя Боба? Как это вы пріѣхали? А мы всѣ думали, что вы в Константинополѣ остались! Вот хорошо-то! Заходите, заходите. Сейчас мама встанет.
    -- Я уже был на "Златоустѣ". Гдѣ же наши ребята, Таня?
    -- Да всѣ по домам. В такое время жутко на кораблѣ одним. А многіе к вам в Константинополь поѣхали.
    -- Эх, опоздал я... А всѣ мои вещи, вѣрно, тоже с ними поѣхали?
    -- Навѣрно, что так. Ну, это ничего, Борис Лукьянович. Это все ничего. Вот, так ребята рады будут!.. А никто еще не знает, что вы здѣсь?
    -- Никто, Танечка. Я покричал, покричал у броненосца и к тебѣ прямо пришел.
    -- Ну, и хорошо. А вот и мама...
    Сердечное тепло встрѣчи охватило мои напряженные нервы.
    Пока я -- дома. А там -- там увидим...

    Ребята

    Новость -- "дядя Боб вернулся" -- мгновенно разнеслась по скаутским рядам... Через нѣсколько часов в маленькой комнаткѣ Тани, за столом с уютно шумящим самоваром собрались всѣ наши старшіе скауты.
    Многих уже не оказалось в городѣ. Они вмѣстѣ со своими семьями покинули родную страну и ушли в эмиграцію. Что-то ждет их на чужбинѣ? И что сулит нам, оставшимся, туманное будущее? 35
    Старушка -- мать Тани -- суетится и хлопочет, стараясь разсадить всѣх и снабдить стаканами.
    -- Пусти, мама. Я сама все сдѣлаю! -- пытается дѣвушка принять "бразды хозяйственнаго правленія". Глаза ея радостно сіяют. Сегодня -- ея день, ея праздник! Сегодня в стѣнах своей маленькой комнатки она принимает всѣх старших друзей и начальников...
    -- Сколько веселых лиц кругом! сколько молодой энергіи и задора!
    Оля с мягким юмором разсказывает наши приключенія. Сыплется дождь вопросов, шуток, замѣчаній. Хорошо сейчас в теплѣ и уютѣ вспоминать пережитое!..
    Как славно и задушевно звучат знакомыя слова милых наших пѣсен! Пусть хромает на всѣ 4 лапы наша музыкальность! Пусть энтузіазма в этих пѣснях много больше, чѣм мелодичности. Ну, так что-ж? Развѣ это так важно? Мы поем для себя, в своей семьѣ, гдѣ всѣ участники и всѣ слушатели...
    И смѣх и бодрость постепенно замѣщают в душѣ тревогу и безпокойство.
    А с улыбкой на лицѣ все в мірѣ переносится безконечно легче...

    Душа юноши

    Поздно вечером шел я с начальницей герль-скаутов, княжной Кут<ые>ьивой и Володей в нашу штаб-квартиру, гдѣ я пока рѣшил ночевать. Улицы были пустынны и тихи. Электро-станція не работала. Над городом нависла какая-то печальная, настороженная тишина.
    Молчали и мы. Тревога за будущее -- нѣт-нѣт -- и вспыхивала в глубинѣ души.
    Обычно бодрая и прямая фигура юнкера как-то сжалась и согнулась, словно груз тяжелых мыслей налег на его плечи.
    -- Скажите, Володя, -- спросил я у юноши, -- вы что -- отстали от Арміи или сами рѣшили остаться в Россіи?
    Положеніе Володи было очень своеобразным. Извѣстный донской скаутмастор, он попал в Севастополь 36 вмѣстѣ с Бѣлой Арміей и часто пріѣзжал с фронта в наш веселый городок. Он давно уже стал своим, родным в нашей скаутской семьѣ, но я был увѣрен, что он предпочтет уѣхать из Россіи, но не оставаться на милость побѣдителей.
    Юноша отвѣтил не сразу.
    -- Сам, -- наконец, глубоко и коротко прозвучал его голос.
    Княжна Лидія, пожилая учительница, "скаут-мама" наших отрядов, дружески взяла его под руку и тихо спросила:
    -- А почему?
    Юноша тряхнул головой.
    -- Что-то не привык я, знаете, "драпать", Лидія Константиновна, -- криво усмѣхнулся он. -- Раз проиграл -- признайся в этом честно и откровенно и протяни руку противнику.
    -- А противник развѣ ждет этого?
    -- А как же! Развѣ вы не слыхали, что ВЦИК амнистію всѣм бѣлым объявил? Да, правда, вы в это время в Константинополѣ были. А вы, Лидія Константиновна, вѣдь читали?
    -- Да, да. Так и объявлено было -- "гарантируется безопасность и право на свободный труд всѣм, оставшимся в странѣ Совѣтов".
    -- Ну, вот видите, Борис Лукьянович, -- возбужденно воскликнул юноша. -- Значит, протягивают руку. Вот и я -- боролся за Родину, как мог и как понимал свой долг. Хоть мы и побѣждены, но я не раскаиваюсь в своем прошлом. Если бы все вернуть назад, -- ей Богу, пошел бы таким же путем...
    Голос Володи дрожал. Он словно спѣшил излить перед друзьями свои мучительныя думы.
    -- Тяжело, знаете, Россію покинуть... Так все ничего, ничего, а как увидал я нагруженные пароходы, да подумал -- вот еще день, два и прощай Россія -- так сердце и дрогнуло...
    Юноша криво усмѣхнулся:
    -- Эх, глупое сердце. Не уйти вот от чувства любви к Родинѣ. Не тянет на чужбину, хоть не думаю я, что и здѣсь сладко будет.., 37
    -- А мести большевиков вы не боитесь? -- попрежнему тихо спросила Лидія Константиновна.
    -- Нѣт, почему же? Вѣдь амнистія-то была? Да потом, не опасности волнуют меня. Слава Богу, не впервой! Видали виды... Мучительна, вот, эта неувѣренность: что, то будет впереди, как новая жизнь развернется, будет ли нам мѣсто в этой новой жизни?..
    -- А вы вѣрите в эту новую жизнь?
    -- Да как вам сказать, Лидія Константиновна? Хочется вѣрить, что все-таки не зря же столько крови пролито... Может быть, что-нибудь новое из всего этого и выйдет... Уйти -- это не трудно. Или еще -- пустить пулю в лоб. Нѣт, надо в э т о й жизни найти свой путь на пользу Родины...
    -- Поэтому то вы и остались в Россіи?
    -- Ну да, -- просто отвѣтил юноша. -- Да вѣдь не я один -- многіе, многіе остались. И офицеры, и солдаты. Врангель вѣдь честно сказал -- я не ручаюсь за будущее. А тут -- амнистія. Ну, сердце и заныло... Тысячи остались. Эх, сказано вѣдь:

    "Смерть в краю родном
    Милѣй, чѣм слава на чужбинѣ..."

    Может, это политически и невѣрно, дядя Боб... Знаю... Но я не политик. Я простой солдат. Сердце говорило мнѣ -- борись за Россію. Я сдѣлал все, что мог. А теперь хочу, вот, остаться на Родинѣ, помочь ей. А как -- ей Богу, еще не знаю. Увидим там... Но вот и вы, дядя Боб. Вернулись вѣдь? Неужто так уж мы ничего и не сдѣлаем?
    В голосѣ Володи что-то дрогнуло. В тишинѣ и мракѣ настороженнаго вечера на грани какой-то новой жизни мы обмѣнялись крѣпким рукопожатіем.

    По дорогѣ на тот свѣт

       "Выход всегда есть, и мужественное сердце всегда найдет его."
    Э. Сэтон-Томпсон

    Эвакуація была уже закончена. Обычно веселый и оживленный город был как бы придавлен тяжестью 38 надвигавшихся событій и ожиданіем новых "хозяев", о которых шли самые мрачные слухи и разсказы.
    Когда, послѣ ряда безуспѣшных атак Перекопскаго вала, нѣсколько тысяч красной конницы, использовав рѣдкое сочетаніе событій, прорвалось в Крым через болота Сиваша, и Русская Армія рѣшила эвакуироваться, -- послѣ отступленія Бѣлой и до прихода Красной Арміи прошло не менѣе 2 суток. Нужно ли говорить, как тревожно были пережиты эти двое суток безвластія?.. Гдѣ-то с сѣвера на нас катилась грозная красная лавина. Что-то принесет она с собой?
    Первыми в город вошли конныя части арміи "батьки Махно", украинскаго авантюриста, сражавшагося на сторонѣ тѣх, гдѣ ему казалось болѣе выгодным.
    Головорѣзы Махно полностью использовали свое положеніе передовых частей, и по городу прокатилась волна грабежей и убійств. Пьяные, разгульные и увѣренные в своей безнаказанности махновцы группами ѣздили по улицам и вели себя так, как будто город был отдан им на разграбленіе.
    Пришлось, увы, и мнѣ "коротко" познакомиться с ними.
    Вообще, этот період моей жизни изобиловал самыми неожиданными опасностями. Как вышел я живым из под каскада этих приключеній -- право не смогу даже объяснить... "Кисмет", как говорят турки. Судьба...

    Жизнь -- копѣйка

    На второй день послѣ появленія махновцев я вышел на улицу поглядѣть на новых "хозяев". На мнѣ, как обычно, был американскій френч с узенькими полосками-погонами. Волею судеб, эти полоски едва не стоили мнѣ жизни...
    Когда по мостовой зацокали копыта проѣзжавшей группы махновцев, гуляющіе остановились и с безпокойством стали наблюдать за горланящей, шумной и пьяной ватагой.
    Проѣзжая мимо нас, один из всадников случайно обернулся в мою сторону, потом внезапно выхватил 39 привычным и быстрым движеніем шашку из ножен и рванул коня в толпу, крича во все горло:
    -- Ага, хлопцы, вот еще один проклятый офицер попался!
    Всѣ шарахнулись в стороны, и я торжественно был выведен на середину улицы, окруженный возбужденными свирѣпыми лицами махновцев.
    -- Руби его, стерву! -- кричали одни.
    -- Ахфицер, так его так... Летчик... Попался, сукин сын...
    Если бы их было меньше, то, вѣроятно, мнѣ бы не уйти живым с этого мѣста. Но махновцев было много, они мѣшали друг другу и старались перекричать один другого. Конскія морды, возбужденныя поводьями, фыркали мнѣ в лицо, а сверху сверкали шашки, которыми жестикулировали мои "побѣдители". Для многих из них, вѣроятно, взмах шашки замѣнял собой цѣлую фразу...
    -- Да бросьте вы, ребята, дурака валять, -- отругивался я. -- Какого чорта вы ко мнѣ прицѣпились? Гдѣ у вас глаза? Развѣ-ж это офицерскіе погоны? Это мнѣ американскій френч дали. Видно, у них такая и форма...
    -- Врешь ты, сукин сын. Ты офицер-летчик...
    -- Как же! Как же!.. Был бы я офицер, так остался бы тут, держи карман шире. Да еще по улицѣ в формѣ ходил бы. Дурака тоже нашли! Я бы уже давно в Константинополѣ был. Брось, ребята!
    -- Разсказывай тут. А ну-ка, Чуб, сбрей ему покеда погоны по-нашински.
    Махновцы довольно загоготали.
    -- А ну, Чуб! Покажь свою точность. Шоб на корню дѣло было сдѣлано.
    Чуб, вихрастый крѣпкій казак с тупым рябоватым лицом, польщенный общим довѣріем, потянул меня к тротуару. Там, поставив меня боком к телеграфному столбу и отстегнув край погона, он одной рукой придержал его у дерева, а другой занес шашку.
    -- Голову нагни, бѣлопогонник проклятый, а то срублю, -- хриплым басом предупредил он.
    Не могу сказать, чтобы свист шашки над ухом и 40 звук удара ею по столбу был пріятным музыкальным аккордом... И когда второй удар вмѣстѣ с погоном срѣзал часть сукна на плечѣ, но оставил меня цѣлым, я вздохнул с облегченіем.
    Махновцы опять загоготали.
    -- Здорово, Чуб! Подходяще сработано!
    -- Ну, теперь пойдем, ваше благородіе.
    -- Куда?
    -- А твое дѣло шашнадцатое. Иди, пока жив...
    Дѣлать было нечего. -- "Ѣхать, так ѣхать, как сказал зеленый попугай, когда сѣрая кошка тащила его за хвост из клѣтки", -- почему-то мелькнула в мыслях шутка. -- Тьфу, дьявольщина, отплюнулся я. И какая, однако, дикая чушь лѣзет в голову в самые неподходящіе моменты!..
    Меня пустили вперед, и за мной вплотную двинулись с обнаженными шашками махновцы.
    Положеніе и без того было трагическим, но судьбѣ было угодно еще осложнить его. Когда я торжественно шествовал по серединѣ улицы со своим конвоем, из-за угла неожиданно вынырнул патруль наших маленьких скаутов.
    Увидѣв начальника, они, не поняв всей необычности картины, радостно вытянулись в положеніе "смирно" и привѣтс<т>вовали меня полным скаутским салютом:
    "O, sancta simplicitas!"1)

    1 "О, святая простота!" -- восклицаніе возведеннаго на костер Яна Гуса, чешскаго религіознаго реформатора, когда он увидѣл, что какая-то старушка, искренно вѣря, что он дѣйствительно грѣшник, принесла в костер и свою вязанку дров.

    "Ну, это уж конец!" подумал я, усмѣхнулся и отвѣтил им на салют.
    -- Ну, что-ж это ты врал, сукин сын, что ты не офицер? -- раздался сверху сердитый хриплый бас. -- Вот, глянь, -- тебѣ даже честь отдают...
    Положеніе явственно ухудшалось... Если-б хоть толпа на улицах была -- тогда можно было бы рвануться, проскочить в какой-нибудь двор и оттуда удрать... Но как раз прохожих было мало, да и тѣ испуганно сторонились 41 при видѣ нашей процессіи. В этих условіях рвануться в сторону и пробѣжать 10-12 метров я никак не успѣю. За моей спиной -- опытные рубаки. Рвануть коня и взмахнуть шашкой -- для них легче, чѣм прочесть строчку книги. А я видывал, как казаки перерубают человѣка наискось... Нѣт уж. Лучше не давать им случая показать свое искусство. Поищем лучше других способов выкрутиться!..
    Через нѣсколько минут меня привели на большой двор, гдѣ размѣщался взвод кавалеристов.
    -- Эй, ребята, глянь-ка: офицера поймали, -- закричали мои конвоиры.
    -- Ого-го! Давай его сюда. О це здорово. Молодцы, хлопцы, -- раздались восклицанія со всѣх сторон, и взлохмаченныя дикія головы окружили меня.
    -- Погоны-то мы вже срубалы, -- довольным тоном объяснил Чуб. -- Вин офицер-летчик. Ему вси честь отдавалы...
    -- Ну, так что-ж? Дѣло ясное. Чего-ж тут ждать? -- сказал низенькій коренастый взводный заплетающимся языком. -- А ну, хуч ты, Панас, ты, Осип, да ты, Петро`, поставьте его к тому вон сараю, да и пошлите его на луну к чортовой матери. Что это с бѣлогвардейцами цацкаться. Попили нашей кровушки. Будя!..
    На продолженіи трех суток это был уже второй молніеносный смертный приговор. Фронтовая привычка к быстротѣ дѣйствій и безнаказанности упрощала "судебный церемоніал".
    Несмотря на все мое "краснорѣчіе", меня потащили к сараю. Трое дюжих "хлопцив", дожевывая что-то, лѣниво взяли свои винтовки...
    Просто совершались такія привычныя операціи в тѣ блаженныя для бандитов времена... Интерес к моей особѣ, возбужденный при моем появленіи, упал. Казаки разбрелись по двору, часть пошла к лошадям, часть -- в дом. Только нѣсколько махновцев с лѣнивым любопытством слѣдили за происходящим, словно во всем этом не было ничего, выходящаго за рамки обыденнаго.
    Когда меня повели к сараю, одному из них пришла в голову хозяйственная мысль. 42
    -- Хлопцы, да вы хоть с него френч снимите. Сукно-то, видать, хорошее.
    -- Вѣрно, Трофим, -- поддержал его другой. -- Френч подходящій. Чего ему пропадать?
    Не могу сказать, чтобы я был испуган. Мысль о надвигающейся смерти как-то не укладывалась в головѣ. Много лѣт спустя мнѣ случилось прочесть отзыв Шаляпина об одном старом солдатѣ: "если он и думал о смерти, то только как о смерти врага, но никак не о своей собственной"...
    Такое же ощущеніе было у меня. Все мое существо не вѣрило в смерть...
    Мнѣ не раз приходилось и раньше, и потом видѣть разстрѣлы, и наблюдать, как приговоренные люди шли на смерть подавленно и пассивно, как во снѣ..
    Но покорность судьбѣ не была в числѣ моих малочисленных добродѣтелей...
    "Вѣдь не может же быть, думал я, что вот сейчас я в послѣдній раз вижу ясное небо, зелень деревьев, дома, людей, слышу в послѣдній раз звуки, шум, голоса, ощущаю жизнь своего тѣла, нервную быстроту своих движеній и румянец взволнованнаго лица!"...
    Мысли трепетали в мозгу, как плѣнныя птицы, но это были не мысли о смерти, а мысли о том, что предпринять, как выкрутиться из создавшагося положенія.
    Под вліяніем моих шутливо-смѣлых возраженій, злобный тон моих "судей" смягчился.
    -- А ей Бо, вин ничо`го соби` хлопец, -- вырвалось даже у одного из них, и нѣсколько казаков засмѣялись неожиданности этого восклицанія.
    Когда с меня сняли френч, под которым была одна только спортивная безрукавка, и зрители, и "операторы" были удивлены, увидав мою атлетическую мускулатуру.
    -- Ото, здоров бугай! -- восхищенно воскликнул раздѣвшій меня казак.
    -- От, сукин сын! Как битюг! -- одобрительно заговорили вокруг.
    Дѣйствительно, в тѣ времена я был хорошо тренирован, и мои массивные бицепсы производили солидное впечатлѣніе. А в глазах бандитов сила -- основное право, и физическая сила разцѣнивается ими, как идеал и вѣнец 43 человѣческих качеств. В глазах этих примитивных рубак я был уже не столько ненавистным офицером, сколько силачем, внушавшим почтеніе своими мышцами.
    -- Скудова ты, паря, такой здоровый выискался? -- с интересом спросил один из казаков.
    Я мгновенно ухватился за спасительную нейтральную тему.
    -- Да я, братцы, вѣдь цирковой атлет-борец. Может, слыхали: "Черная маска смерти"? Тут в Севастополѣ в циркѣ боролся. Здѣсь как раз даже сам чемпіон міра -- казак Поддубный был. Вот борьба была! Аж цирк ломился!
    -- Ну? Давно? -- с живым любопытством спросил один из окружающих.
    -- Да нѣт. Как раз перед Перекопскими боями... Всѣ борцы еще здѣсь. Скоро опять чемпіонат откроем. А вы тут меня шлепать хотите. Какого чорта я офицер? Борец я, а никакой не офицер.
    -- Ишь, ты! А может, ты врешь?
    -- Вот на, врешь! Давайте сюда кого поздоровѣе из ваших ребят, я ему покажу, как "маска смерти" нельсоны дѣлает!
    -- Ишь, ты! А может, и вѣрно! Петро, покличь-ка взводнаго сюда. Скажь ему, что, кажись, это не офицер.
    Через минуту к нам, пошатываясь, подошел взводный.
    -- Что тут у вас, хлопцы?
    -- Да вот, товарищ взводный, как мы его, значится, раздѣли перед шлепкой -- он, глянь-кось, якій бугай. Говорит, что он с цирку, борец. Хиба-ж и, правда, такіе офицеры бывают?
    -- Скудова ты, паря? -- уже с нѣкоторым интересом спросил взводный.
    -- Да я, вот, тут в циркѣ боролся. Чемпіонат у нас был.
    -- Ну, а может, ты брешешь?
    -- Да развѣ-ж вы не видите сами? Скудова офицеру, бѣлой кости, такіе мускулы имѣть? Вѣдь во мнѣ пудов под 6 вѣсу. Развѣ-ж на аэроплан таких летчиков берут? 44
    Несмотря на шаткость этих доводов, они показались взводному полными убѣдительности.
    -- Пожалуй, што и правда. А погоны-то у тебя откелѣ были?
    -- Да какіе там погоны? Просто ленточки были. Да и френч-то это не мой вовсе. А погоны? -- я засмѣялся. -- Это парню просто с перепою показалось. Он на мнѣ, может, и зеленых чертенят увидѣл бы, не только погоны.
    Ребята благодушно разсмѣялись.
    -- Вы-ж видите сами, товарищи, -- продолжал я убѣждать их, -- что я борец. Гляньте сами (я напряг мышцы руки). Вот, пощупайте -- развѣ-ж это -- липа?
    -- А и вѣрно. Вы, хлопцы, покеда винты составьте. Шлепнуть завсегда успѣем. Так ты говоришь, -- повернулся опять ко мнѣ взводный, -- сам Поддубный, наш Максимыч, здѣсь был?
    -- А как же! Тут Максимыч всѣх, как щенят, кидал. Недавно французика одного так брякнул, что аж нога хряснула.
    -- От-то молодец, казак!
    -- Вот это да...
    -- Знай наших... -- зазвучали кругом восхищенные голоса.
    -- Да ты сидай, сидай, хлопче, -- ласково сказал взводный. -- А ну, разскажь нам, как это Максимыч-то наш боролся?...
    Короче сказать, часа 2 разсказывал я казакам всякія исторіи о знаменитых борцах, чудесах их силы, о міровых схватках, о цирковых тайнах и пр. и пр... Словом, всякія были и небылицы...
    На травѣ перед нами давно уже появилась водка и закуска, стемнѣло, а я все еще разсказывал. Откуда только краснорѣчіе бралось?...
    Наконец, подождав паузы, я сказал небрежно дружеским тоном:
    -- Да вѣдь Поддубный-то, ребята, здѣсь, в Севастополѣ живет. Тут ему сейчас жрать, бѣдалагѣ, нечего. Если хотите, я завтра приду с ним вмѣстѣ. Он вам тоже поразскажет всяких исторій. Матерой казачина, весь мір объѣздил. Чемпіон міра, не кот начхал... 45
    Имя Ивана Максимыча Поддубнаго, "страшнаго казака", троекратнаго чемпіона міра, было извѣстно каждому русскому так, как имя боксера Карпантье -- каждому французу, Шмелинга -- каждому нѣмцу или Демпсея -- каждому американцу.
    -- Тащи его, тащи к нам, -- раздались голоса со всѣх сторон. -- Он же наш брат, казак. Мы его тут так водкой накачаем, что он и домой не дойдет... Вот это дѣло!..
    -- Ладно, братцы, так я пока пойду.
    -- Катись, катись. Пусть идет, ребята, вѣрно?
    -- Конечно, пущай идет. На, паря, твой френч. Сразу видно -- свой парень. А, Павло, дурень его за офицера принял. Эх, ты, баранья голова... Так приходи завтра послѣ полдня, только обязательно с Максимычем, -- хором зазвучали добродушные голоса.
    Дюжія руки дружески похлопали меня по спинѣ на прощанье, я вышел за ворота и нырнул в темноту улицы.
    За первым поворотом я остановился, снял шляпу, вытер вспотѣвшій лоб и облегченно вздохнул:
    -- Фу-у-у... Пронесла нелегкая!

    Неунывающій старик

    -- Ну, счастье ваше, Борис Лукьянович, что вы из махновских лап голову унесли, -- говорил мнѣ старик полковник, дѣдушка Оли, когда я с Володей зашли к нему на слѣдующій день. -- Вѣдь нѣсколько человѣк так и погибли на улицах. Вот, пойди, докажи этой пьяной ватагѣ, что ты не офицер. А чуть сомнѣніе -- конец -- вѣчная память..
    -- Уж такая, значит, моя судьба, -- засмѣялся я. -- Переизбыток сильных ощущеній..
    -- Ax, Господи, -- вздохнула Анна Ивановна, бабушка Оли. -- Вот грѣхи-то наши тяжкіе. Что это дѣлается только. Среди бѣлаго дня людей на улицах рубят.
    -- Эх, Анечка, -- с благодушной насмѣшкой сказал кругленькій старичек. -- Ничего, матушка не сдѣлаешь. Лѣс рубят -- щепки летят. Все, матушка, в муках рождается, на то и новая жизнь... 46
    -- Молодец вы, Николай Николаевич, -- с ноткой зависти промолвил Володя. -- Сколько у вас оптимизма! Вот, нам бы столько!
    -- А вы поживите с мое, батенька, -- тоже, Бог даст, оптимистом сдѣлаетесь... Три войны, вот, провел, а, как видите, жив. Ничего... Вот ваш случай, Борис Лукьянович, напомнил мнѣ, как в тысяча восемьсот... восемьсот, когда же это, дай Бог памяти, было...
    -- Не нужно, не нужно, дѣдушка, не вспоминай, пожалуйста, -- полупритворно, полуискренно испугалась Оля.
    -- Почему это, стрекоза, -- не нужно?
    -- А ты забудь, дѣдушка, что ты офицер.
    -- Это что еще за притча?
    -- Да вѣдь сейчас всѣ офицеры врагами считаются.
    Розовыя щеки старика затряслись от веселаго смѣха. Он быстрым движеніем привлек к себѣ Олю и звучно поцѣловал ее.
    -- Эх, ты, стрекоза, -- снисходительно сказал он, ласково гладя ея волосы. -- Любит, значит, дѣдушку? А? Не бойся, не бойся, внучка. Я уже с русско-японской войны в отставкѣ. Сейчас я просто -- хозяйственник Морского Порта, а не офицер. Гдѣ мнѣ, старику, в политику лѣзть. Мое дѣло -- сторона.
    -- Сторона-то, сторона, -- вмѣшалась в разговор Анна Ивановна. -- Но ты все-таки, Коля, поосторожнѣй будь. Долго ли до грѣха в такое время.
    Неунывающій старик обнял ее свободной рукой.
    -- Видали, молодежь? -- торжествующе сіяя, воскликнул он. -- Вот, это, значит, любят бабы старика... Эх! Вот, если-б мнѣ полсотни лѣт скинуть бы с плеч, я бы... -- и он залихватски подмигнул нам. -- Нечего, ничего, Анечка, -- повернулся он к бабушкѣ. -- Чего там бояться? Вот, посмотрю я на тебя: вот, нѣт у тебя настоящаго интереса к жизни. Все бы тебѣ оглядываться -- "как бы чего не вышло"... А мнѣ что-ж? Совѣсть у меня спокойна. Чего мнѣ бояться? Вот, скажем, на днях митинг большущій будет -- плакаты уже выставили. Обязательно пойду!
    -- Митинг? -- оживился Володя. -- Какой митинг?
    -- А я знаю? -- беззаботно отвѣтил старик. -- Министр совѣтскій -- как их там зовут -- да, народный 47 комиссар какой-то пріѣдет. Про задачи совѣтской власти разсказывать будет. Послушаем, значит, что это он пѣть будет... Да и вам, вот, молодежь, пойти бы стоило. В объявленіи так и сказано: "особенно приглашаются солдаты и офицеры Бѣлой Арміи".
    -- Так и сказано -- "особенно"? -- насторожился Володя.
    -- Так и сказано. Буква в букву. Потому, мол, что вас всѣ, кому только не лѣнь, обманывали насчет большевиков. Так пойдем, что-ли?
    Мы отказались.
    -- Если бы вы, Николай Николаевич, позволили бы мнѣ дать вам совѣт -- серьезно добавил Володя, -- то, по моему, и вам бы не слѣдовало бы ходить на этот митинг. Вѣдь вы полковник.
    -- Да отставной давно. 87 скоро стукнет.
    -- Это все равно. Для большевиков вы все равно офицер.
    -- Эх, Коля, довѣрчив ты больно, -- поддержала Анна Ивановна. -- Ты не по словам должен судить, а по дѣлам. Ты бы, правда, подождал.
    -- Ну, вот еще подождал, -- разсердился старик. -- Это им, вот, молодежи, есть время ждать. А мнѣ хочется на новое посмотрѣть, о новом послушать... Что это за жизнь такая совѣтская к нам на всѣх парах катит! Вы себѣ, как хотите, -- упрямо закончил старик, -- а я пойду...

    Судьба первых, повѣривших...

    "Амнистія"

    Между тѣм, событія развивались своим чередом. Когда вслѣд за махновцами пришли регулярныя войска, грабежей стало меньше, но недостаток пищевых продуктов стал ощущаться все рѣзче.
    Жители старались сидѣть по домам, изрѣдка выходя на развѣдку за новостями и в поисках съѣстного.
    В городѣ было много офицеров, чиновников и солдат 48 Врангелевской арміи, рѣшившихся остаться в Россіи и надѣявшихся на то, что с прекращеніем гражданской войны смягчится и красный террор.
    Многим больно было бросить родную землю, гдѣ пережито было столько горя и радости. Многіе, как утопающій за соломинку, уцѣпились за амнистію ВЦИК'а, надѣясь, что теперь прошло время смертельной борьбы и наступает эра мирнаго труда. Обѣщанію высшаго совѣтскаго органа повѣрили и за эту свою политическую близорукость большинство оставшихся заплатило кровавой цѣной.
    Регулярныя войска вели себя сравнительно спокойно, и улицы скоро стали покрываться гуляющими, с интересом читавшими листовки, плакаты и объявленія большевиков.
    К концу первой недѣли, когда прибыли уже почти всѣ гражданскія власти, на улицах было расклеено большое объявленіе, о котором первым разсказал нам дѣдушка Оли, старик-полковник. В этом объявленіи, дѣйствительно, было указано, что в первую очередь приглашаются офицеры, солдаты и чиновники Бѣлой арміи, долгое время обманывавшееся "продавшимися буржуазіи бѣлыми генералами".
    Мирному приглашенію повѣрили, и в назначенный день не только цирк, но и вся прилегающая площадь была запружена большой толпой, с нетерпѣніем ожидавшей обѣщаннаго митинга и выступленія наркома с докладом о мирных задачах совѣтскаго строительства.
    Внезапно из сосѣдних улиц появились густыя цѣпи красноармейцев, плотно окружившія толпу, и началась провѣрка наивных зрителей, простодушно повѣривших объявленію и амнистіи.
    Женщины, дѣти и старики, а также всѣ, предъявившіе тут же на мѣстѣ документы о своей непричастности к бѣлому движенію, были отпущены, а остальная масса мужчин, в количествѣ болѣе 2.000 человѣк, была уведена в Морскія казармы.
    Мало кто вырвался оттуда живым. Нѣсколько ночей подряд далеко за Малаховым курганом слышался насмѣшливый хохот пулеметов, и потом изрѣдка сильный вѣтер доносил до города запах гніющих трупов. 49
    Разстрѣлянных не хоронили, ибо копать каменистую почву для двух тысяч трупов казалось слишком хлопотливым дѣлом. На тропинках, ведущих к кровавым ущельям, были выставлены красноармейскіе посты, не подпускавшіе никого ближе 2-3 километров к мѣсту расправы. И только через нѣсколько мѣсяцев руками заключенных останки убитых были засыпаны землей...
    Так совѣтская власть выполняла свое обѣщаніе о пощадѣ...

    Без пощады

    Весь Крым стонал от неслыханной вспышки террора. Диктатор Крыма, венгерскій коммунист Бела-Кун, сказал:
    "Крым -- это закупоренная бутылка, из которой ни один бѣлогвардеец живым не выскочит"... И Севастополь, как военный центр полуострова, подвергся особенно тщательной чисткѣ. Из Одессы, славившейся грозно поставленным террором, прибыли "ударныя бригады" чекистов. Была начата систематическая ловля "бѣлогвардейцев" и, конечно, "милостивая пощада" ВЦИК'а оказалась клочком бумаги.
    Каждую ночь войска и чекисты оцѣпляли какой-нибудь квартал и тщательно обыскивали его в теченіе суток. Всѣ изъятые подозрительные люди, "бѣлый элемент", как тогда говорили, отправлялись в морскія казармы (тюрем, конечно, давно уже не хватало) и оттуда по ночам уводились "в неизвѣстном направленіи"...
    Однажды рано утром в дверь маленькаго домика, построеннаго самими скаутами, гдѣ я временно жил, раздался робкій стук.
    -- Кто там? -- спросил я, проснувшись.
    -- Это я, Борис Лукьянович, это я -- к вам! -- отвѣтил дрожащій женскій голос.
    Я наскоро одѣлся и открыл дверь. В комнату, шатаясь, вошла старушка:
    -- Здравствуйте, Анна Ивановна. Что это с вами? -- спросил я, узнав в своей гостьѣ бабушку Оли.
    Моя неожиданная гостья хотѣла отвѣтить, но внезапно пошатнулась и едва не упала. Я поддержал ее и 50 усадил на стул. Сморщенное заплаканное лицо старушки было полно отчаянія.
    -- Олю, Олю забрали, -- всхлипывая, простонала она. -- Ночью облава была...
    -- Зачѣм же дѣвушку взяли?
    -- Да, вот, не знаю... Флажек русскій трехцвѣтный нашли... Щенок, говорят, бѣлогвардейскій... Я уж сама не знаю. В нѣсколько дней столько горя... Неужели и Оля тоже погибнет?
    -- Как погибнет? Развѣ с Николаем Николаевичем что-нибудь случилось?
    -- Развѣ вы еще не знаете? -- едва слышно промолвила старушка. -- Он вѣдь еще позавчера разстрѣлян... Из цирка так и не вернулся... Боже мой! Боже мой!.. Старика моего сѣдого убили... Неужели и мою дѣвочку тоже убьют?
    Ея сѣдая голова упала на руки.
    Очевидно, силы старушки были сломлены жестокими ударами послѣдних дней.
    -- А давно Олю взяли?
    -- Нѣт. Только, вот, утром. Она еще, вѣрно, никуда не увезена. Всѣх арестованных пока в один дом согнали. Я к вам, Борис Лукьянович, пришла, -- умоляюще простонала она. -- Может быть, вы что-нибудь сможете сдѣлать. Раз там, у Ялты, вы спасли ее, может, Бог поможет вам опять... Я -- видите сами -- уже и ходить не в силах...

    Выход из безвыходнаго положенія

    Я засунул в один карман кусок хлѣба, а в другой как-то механически пачку каких-то журналов. "Может быть, гдѣ-нибудь ждать придется -- почитаю", почему-то мелькнуло у меня в головѣ, когда я отправился на выручку. Так как облава еще не была закончена, всѣ арестованные, дѣйствительно, были согнаны в отдѣльный дом, гдѣ какой-то чекист, мрачнаго вида, допрашивал их.
    Пользуясь своим иностранным костюмом и солидным видом, мнѣ удалось прорваться через красноармейскія заставы и добиться свиданія с этим "красным 51 жандармом". Я доказал ему своими "мандатами", что скауты вполнѣ легальная организація, работающая при отдѣлѣ Народнаго Образованія, 2) что его подозрѣнія насчет контр-революціонности скаутских отрядов неосновательны и что уж, во всяком случаѣ, 16-лѣтняя дѣвочка не может быть "опасным врагом" совѣтской власти, побѣдительницы в трехлѣтней гражданской войнѣ. Чекист вызвал нашу Олю и, увидѣв ея молодую розовую дѣвичью мордочку, понял, что его помощники явно пересолили в отношеніи ея ареста... В то время тюрем не хватало, и арестованных либо немедленно разстрѣливали, либо выпускали на свободу. Карательная политика того времени была упрощена до крайности.
    -- Ну, ладно, -- угрюмо согласился чекист, -- вашу дѣвочку мы выпустим. -- Но вот вы -- раз вы уж сами к нам пришли -- скажите -- вы-то сами в Севастополѣ давно живете и чѣм, позвольте узнать, вы занимались при Врангелѣ?

    2 В тѣ времена всѣ дѣтскія организаціи регистрировались в "орнаробразах".

    Положеніе сложилось, деликатно выражаясь, непріятное. Как я не выкручивался, но подозрѣнія чекиста в том, что я "бѣлый", мнѣ не удалось разсѣять, и через нѣсколько часов я, вмѣстѣ с нѣсколькими десятками других мужчин, был отведен в Морскія казармы.
    Дѣло шло все хуже. Казармы были до отказа набиты офицерами, солдатами, чиновниками и людьми просто военными по своему внѣшнему виду... Военная выправка даже в штатском платьѣ служила обвинительным матеріалом... Каждую ночь группы арестованных выводились в сторону Малахова кургана и не возвращались. Допросов не было. Для совѣтскаго "скорострѣльнаго правосудія" достаточно было нѣсколько секунд опроса при арестѣ, чтобы создать себѣ впечатлѣніе -- есть ли "бѣлый запах" в человѣкѣ. И наличія этого запаха было достаточно, чтобы послать человѣка на разстрѣл...
    Увидѣв эту обстановку и ослабѣвших от голода людей (заключенных совсѣм не кормили, ибо судьба каждаго рѣшалась в теченіе 3-4 дней), я сразу рѣшил не ждать терпѣливо "справедливаго рѣшенія" пролетарской 52 власти, а дѣйствовать, как "не вполнѣ лойяльный гражданин", иначе говоря, драпать, пока не поздно и пока я не совсѣм ослабѣл от голода.
    Ворота охранялись крупными отрядами латышей и китайцев. За высокой каменной стѣной ходили часовые. Уже нѣсколько человѣк, пытавшихся бѣжать через стѣну, были ранены и убиты. За стѣной постоянно звучали выстрѣлы и крики, показывавшіе, что неудачныя попытки к бѣгству "на пролом" все время продолжаются. Видимо, этот способ надо было употребить только в самом крайнем случаѣ. Пока же я стал обдумывать другой план, основанный на рядѣ наблюденій и примѣненіи рискованной наглости.
    "Гдѣ силой взять нельзя -- там надобна ухватка".
    Днем я сумѣл послѣ выноса ведра с помоями задержаться во дворѣ, в темном уголкѣ, поправил там смятую скаутскую шляпу, почистил обшлагом ботинки и даже в какой-то лужицѣ вымыл лицо. Словом, постарался навести возможный блест на свою внѣшность. Затѣм я подобрался поближе к воротам и за углом с замирающим сердцем стал ждать удобнаго момента.
    Скоро за воротами раздался нетерпѣливый гудок автомобиля, и я не спѣша, с видом самаго солиднаго достоинства, открыто пошел к выходу, держа свои журналы в видѣ папки-портфеля.
    Ворота раскрылись, и во двор въѣхал открытый автомобиль, в котором сидѣло двое военных в шлемах и кожанных куртках, видимо, какіе-то чекистскіе "главки". Я увѣренно шел им навстрѣчу и, поравнявшись с машиной, развязно поднял руку к шляпѣ и дружески улыбнулся, здороваясь, как со старыми знакомыми. Чекисты, нѣсколько удивленно глядя на мою крупную самоувѣренную фигуру в необычном костюмѣ, подняли руки к шлемам в видѣ отвѣта, и машина проѣхала.
    Вся эта пантомима произошла на глазах моих церберов и убѣдила их, что я, очевидно, "свой" -- один из отвѣтственных чекистов.
    Да и в самом дѣлѣ, трудно было подумать иначе. Высокій, увѣренно держащійся человѣк, в золотых очках и иностранном костюмѣ (на мнѣ было пальто, полученное из Американскаго Краснаго Креста), с каким-то портфелем-папкой, 53 спокойно идущій к воротам, дружески улыбаясь, кланяющимся чекистам в автомобилѣ и, главное, получающій отвѣтный поклон. Ну, чѣм не "свой"?
    Так же не спѣша, сохраняя всю свою важность и спокойную увѣренную улыбку, я отстранил стоящаго на моем пути часового-китайца и медленно прошел через открытыя пока ворота. Никто не спросил у меня пропуска!
    Смѣшно вспомнить, что по существу во всей этой траги-комической театральной сценѣ я ничѣм не рисковал. Если бы я попался, меня опять заперли бы в казарму, только и всего. Комбинація была, как видите, во всяком случаѣ, безпроигрышная, но я выиграл.
    Помню, когда я вышел за ворота, мнѣ стоило громадных усилій, чтобы не оглянуться и не ускорить шаг. Все так же важно и медленно прошел я нѣсколько десятков шагов, отдѣлявших меня от угла дороги.
    Но зато потом... Эх, потом!.. И почему это нѣт, гдѣ нужно, точно отмѣренных дистанцій и электрических секундомѣров? Показанная мною скорость бѣга была, вѣроятно, много выше всѣх міровых рекордов.

    Гибель старшаго друга

    Удары террора продолжали гремѣть около нас, задѣвая и нашу скаутскую семью. В Керчи, Феодосіи и Ялтѣ погибло уже нѣсколько наших скаутских дѣятелей. Среди нас, севастопольцев, не было никого, кто в теченіе этих страшных мѣсяцев не потерял бы кого-либо из своих родных, друзей или знакомых.
    Гражданская война закончилась и побѣдители справляли кровавый праздник своего торжества. Оффиціальная цифра разстрѣлянных в Крыму только за первые три мѣсяца послѣ побѣды была названа в 40.000 человѣк. Сорок тысяч человѣческих жизней!
    Погибли люди в расцвѣтѣ лѣт, культурные и сильные, безоговорочно сложившіе свое оружіе и оставшіеся, чтобы служить Родинѣ в любых условіях. Эти 40.000 повѣрили амнистіи совѣтской власти. И за это довѣріе заплатили жизнью...
    ...В один из декабрьских вечеров ко мнѣ вбѣжал отрядный поэт Ничипор. Он был блѣден и испуган... 54
    -- Борис Лукьянович, -- взволнованно вскрикнул он, держа газетный лист дрожащей рукой. -- Здѣсь, вот, я прочел... В Симферопольском "Маякѣ Революціи"... Иван Борисович разстрѣлян...
    Дѣйствительно, в отдѣлѣ "оффиціальныя извѣщенія" был помѣщен длинный список разстрѣлянных Симферопольской ЧК. Там под No. 43 значилось:
    "Генерал Смольянинов, И. Б., извѣстный контр-революціонер, называвшійся Старшим Скаутом Крыма."
    Мнѣ не удалось узнать, почему он остался в Симферополѣ и не эвакуировался с арміей ген. Врангеля. О подробностях его гибели мы узнали только нѣсколько дней спустя, когда из Симферополя вернулась наш скаут Клава, ѣздившая туда узнавать о возможности дальше учиться в университетѣ.
    -- Ну, как там случилось это несчастье? Почему Иван Борисович не скрылся? Как его арестовали? -- забросами мы вопросами пріѣхавшую герль.
    -- Да, я и сама хорошенько не знаю, -- грустно развела руками дѣвушка. -- Вѣдь там, в Симферополѣ, всѣ дрожат. Бела-Кун что хочет -- то и дѣлает. Вот, на днях разстрѣляли около 2.000 офицеров и бѣлых в одну только ночь. Даже больных и раненых -- всѣх прикончили... Почему Иван Борисович остался -- право, не могу вам сказать... Может быть, тоже, вот, как и вам, Борис Лукьянович, или Володѣ, не хотѣлось родины покидать. А может быть, мысль о женѣ и дѣтях... На чужбинѣ тоже вѣдь не легко... А он вѣдь уже почти старик... Как начались облавы да разстрѣлы, так он, как бывшій военный, стал на всякій случай скрываться, чтобы хоть это страшное время переждать. Сейчас быть арестованным -- это конец... Наши ребята цѣлую систему выработали -- то в одном, то в другом домѣ его скрывали. Одежду для переодѣванія доставали... Но развѣ все учтешь? Случай, видно, такой выпал... Иван Борисович, сами знаете, ранен когда-то был -- немного хромает. Видно, по этому признаку его и задержали на улицѣ...
    -- Ну, а долго он сидѣл в тюрьмѣ?
    -- Нѣт, какое там долго! Кажется, трое суток только! 55
    -- Ну, а как вы узнали о его разстрѣлѣ? Тоже из газет?
    -- Нѣт. Я узнала сейчас же. Я как раз с женой Ивана Борисовича пошла в комендатуту ЧК, ему передачу занести. Мы, герли, все время ей помогали... Часто вѣдь часов по 5-6 в очереди приходилось стоять, пока добьешься. Ну, вот, дождались и мы своей очереди. Впустили нас в комендатуру. Ирина Николаевна и говорит коменданту: "Передачу Смольянинову можно передать?" А тот, как услышал фамилію Ивана Борисовича, так сразу и просіял: "Ага, так, значит, говорит, это вы -- гражданка Смольянинова?" -- "Я", отвѣчает Ирина Николаевна, и поблѣднѣла вся сразу. Видно, сердце почуяло недоброе... А комендант даже засмѣялся: "Вы вѣдь, кажись, артистка?", спрашивает Ирину Николаевну. "Да, -- артистка". -- "Ну, так, значится, вы привыкли изображать горе в тиятрах? А вот, мы с ребятами (тут еще нѣсколько чекистов было) хочем, чтобы вы показали нам, как это вы п о  н а с т о я щ е м у горе показываете!" Смѣется, подлый, и говорит так медленно, медленно, чтобы подольше помучить: "Ваш муженек сегодня ночью на луну отправлен"...
    Голос дѣвушки прервался. Мы тоже молчали, потрясенные разсказом. Внезапно Клава подняла голову и с болью в голосѣ, но гордо сказала:
    -- Они, негодяи, думали поиздѣваться над горем. Ирина Николаевна только поблѣднѣла еще больше, но ничего не сказала. И вышла совсѣм, совсѣм спокойно. И только уж на улицѣ, как сѣла на первую попавшуюся скамейку, так и упала в обморок...

    Переход на мирное житіе

    Прошли первыя, самыя страшныя, волны разстрѣлов, прибыла с сѣвера армія чиновников совѣтскаго производства, и жизнь города стала как-то налаживаться. Возникли новыя правительственныя учрежденія, стали открываться школы, заработала электростанція, загудѣл морской завод. 56
    Появились продовольственныя карточки и общественныя столовыя.
    По карточкам стали выдавать по 200-300 грамм хлѣба, и всѣ "организованные граждане" получили возможность раз в день обѣдать по знаменитой впослѣдствіи формулѣ -- "ячкаша и персуп" (перевод предоставляется читателю.)...
    Послѣ обилія хлѣба и продуктов в період власти ген. Врангеля голод особенно замѣтно давил всѣх. К мысли о террорѣ как-то уже привыкли -- сзади было шесть тяжелых лѣт всяких войн. Но это молніеносное исчезновеніе хлѣба с приходом новой власти казалось чѣм-то необъяснимым. Рабочіе Морского завода -- кажется, около 4.000 человѣк, -- которые при бѣлых волновались и ждали прихода своей, "рабочей власти", выглядѣли особенно ошарашенно. Порт был пуст, дѣлать заводу было нечего, инженеры и хозяйственники завода почти всѣ уѣхали, власть еще не думала ни о какой созидательной работѣ, а видѣла вездѣ врагов, интервентов, шпіонов, вредителей и офицеров. И рабочіе, "властители пролетарскаго государства", голодали и постепенно переходили на основное производство времен военнаго коммунизма -- на изготовленіе зажигалок... Спичек в деревнях не было, и зажигалки стали той знаменитой товарной цѣнностью, которая спасала рабочих от голодной смерти. Деревнѣ нужен был огонь, и зажигалки охотно мѣнялись на хлѣб...
    Крым в тѣ времена разсматривался, как осиное гнѣздо контрреволюціи, и никто из властителей совѣтской страны не заботился об обезпеченіи крымских городов хлѣбом. А своего хлѣба Крыму никогда не хватало...
    Неумѣнье властей организовать питаніе населенія было настолько очевидным, что это населеніе старалось, по мѣрѣ своих сил, "самоснабжаться". В этот період зимніе штормы пригнали к берегам Севастополя громадные косяки камсы -- мелкой рыбешки. Помню, дельфины загнали в малую бухту Балаклавы столько этой рыбешки, что через бухту нельзя было проѣхать на лодкѣ. Весло торчало стоймя в водѣ. Камсу ведрами черпали прямо с пристаней. А в городѣ в это время люди умирали с голоду... 57
    В тѣ времена я, как видный спортсмен, был назначен "Завѣдующим Первым Севастопольским Рабоче-Крестьянским Совѣтским Спортивным Клубом имени Н. И. Подвойскаго" и сгруп<п>ировал около себя десяток энергичных ребят. И мы нѣсколько дней ведрами и сумками носили из Балаклавы камсу и, нанизав ее на веревки, сушили на солнцѣ. Камса замѣняла нам все -- и обѣд, и завтрак, и ужин, и хлѣб, и сахар -- словом, выручала на 100 процентов.
    Создались артели по добычѣ камсы. Они натаскали из бухты горы рыбешки, но не оказалось ни бочек, ни соли, и рыбешка эта сгнила через нѣсколько дней. А потом вѣтер перемѣнился, и вся камса ушла от берегов...
    Через нѣсколько недѣль и наши запасы кончились, и мы стали, пропитываться всякой другой живностью... Уж лучше не вспоминать, какой!..
    В наши походы собиралась молодежь "всякой твари по парѣ" -- и скауты, и спортсмены, и школьники... В объявленіях обычно стояло: "Желательно взять с собой не менѣе 5 картошек".
    И когда наступал час приготовленія обѣда, с грустью смотрѣл кашевар на кучку картошек и хлѣбные огрызки, сложенные у костра...
    Голод уже сжал свои костлявые пальцы около дѣтскаго горла...
    А между тѣм, еще только 2-3 мѣсяца тому назад всѣ были сыты и не думали о завтрашнем днѣ... И только много лѣт позже я понял, почему смерть и голод идут, тѣсно обнявшись, неразлучными спутниками совѣтской власти...
    Но тогда, в тѣ годы, мы еще так мало знали, ч т о из себя представляет совѣтская власть. Володя даже как-то сказал, шутя:
    -- Да чорт их знает, этих большевиков! До сих пор я их видѣл только убитыми, ранеными и плѣнными...
    А тут нам, наконец, пришлось столкнуться не толь<ко> с живыми носителями всѣх этих "измов" -- соціализма, коммунизма, большевизма, но и испытывать на себѣ весь усиливающійся гнет совѣтской реальности.
    У нас, у старших, все росло тяжелое чувство неотвратимости медленно ползущей на нас мрачной грозовой тучи, готовящейся задавить нашу свободу, нашу душу и, может быть, нашу жизнь... 58
    А молодежь, веселая смѣшливая молодежь, та самая:

    ... Которой ничего не жаль.
    Перед которой жизни даль
    Лежит свѣтла, необозрима...

    эта молодежь шутила над тяготами жизни и искренно вѣрила, что все это только "временное".

    Глупое молодое сердце!.. Ему так хочется вѣрить!..

    "Совѣтская проповѣдь"

    В канцеляріи Отдѣла Всеобщаго Военнаго Обученія, который скоро взял спортсменов и скаутов под свое покровительство, мнѣ как-то дали бумажку. На ней стояло:

    Севастопольский Райком Российского Коммунистического Союза Молодежи.
    21 мая 1921 г.
    No..................

    Начальнику Всевобуч

    Для проведения полит-работы среди беспартийной молодежи назначается член Райкома тов. Кротов. Примите меры к обеспечению успешности проведения полит-работы. Секретарь Райкома (подпись).

    Красным чернилом по діагонали рукой Начальника Всевобуча было написано: "Тов. Солоневичу. К неуклонному исполненію".
    На первом же сборѣ молодежи на площадкѣ двора нашего спортклуба появился первый политрук -- высокій, худой юноша с небритым лицом и усталыми глазами.
    -- Кто из вас Солоневич?
    Я подошел к нему.
    -- Я назначен к вам политруком из Комсомола, -- сказал он небрежно. -- Соберите-ка мнѣ ваших ребят.
    -- Сейчас у нас как раз занятія; закончим минут через 40. Не хотите ли пока ознакомиться с нашей работой?
    -- Нѣт у меня время ждать и знакомиться. Соберите их сейчас! -- рѣзко отвѣтил комсомолец. 59
    Я удивленно посмотрѣл на него и пожал плечами:
    -- Ладно.
    Через нѣсколько минут всѣ скауты кружком сидѣли на травѣ и ждали первой политической бесѣды. Политрук провел рукой по своим длинным волосам, откашлялся, сплюнул и напряженным тоном, словно на митингѣ с трибуны, начал:
    -- Товарищи! Райком нашего краснознаменнаго Комсомола прислал меня к вам, чтобы руководить вашим полит-воспитаніем. Всѣ вы должны знать, что гражданская война побѣдоносно закончена нашей непобѣдимой пролетарской Красной Арміей и остатки подлой бѣлогвардейщины, отребья проклятаго офицерства, сброшены в море. Теперь наша совѣтская страна начинает мирное строительство, но борьба с недобитыми остатками бѣлых гадов еще далеко не закончена. Хотя мы и свалили власть банкиров, буржуев, помѣщиков и вообще всяких иксплуататоров, но все же по прежнему окружены подлыми врагами со всѣх сторон. Иностранная буржуазія, которая разъяренная тѣм, что в Россіи трудящіе взяли власть в свои трудовыя мозолистыя пролетарскія руки, продолжает яростно скалить свои гнилые зубы и грозить нам всякими там интервенціями, войнами, одним словом, блокадой, шпіонами и другими подлыми дѣйствіями. Опять же и внутри страны всякіе старые прихвос<т>ни буржуазіи не оставили мечты о возвращеніи проклятаго стараго прижима и хочут незамѣтно всадить нож в спину пролетарской революціи. Так, вот, значит што. Борьба, значит, с этим подлым враждебным классом продолжается, но опять же пролетаріат создал для этой борьбы грозное оружіе -- ВЧК -- карающій меч побѣдоноснаго пролетаріату. Врагам совѣтской власти, значится, нѣт и не может быть пощады. Всѣ, кто, значит, мѣшает побѣдѣ міровой революціи во всем, значит, мірѣ, так сказать, побѣдѣ коммунизма, так всѣ этыя сволочи будут безжалостно сметены с лица пролетарской земли... Вам, которые молодое поколѣніе, наша молодая, значит, смѣна, предназначено строить величественное зданіе коммунизма. Комсомол, значит, призывает вас в свои ряды для безпощадной борьбы с врагами пролетаріату. Кто бы ни 60 был энтот враг, хотя бы самый близкій и родной, -- ваша задача -- выявить его, донести и содѣйствовать полному его изничтоженію. Помните, как сказал наш Ильич, величайшій вождь всѣх времен и всѣх народов: "Дѣти должны присутствовать на казни врагов пролетаріату и радоваться их уничтоженію". Потому и от вас, будущих коммунистов, Комсомол ждет активной помощи в борьбѣ с подлыми классовыми врагами.
    Тут наш политрук выпрямился и с еще большим пафосом закончил:
    -- Да здравствует міровая революція! Да здравствует побѣда пролетаріата всего міра! Да здравствует наш славный Комсомол!
    Возгласы "орателя", которые на собраніи комсомольцев были бы по штату встрѣчены бурными апплодисментами, остались без отвѣта. Наша молодежь, удивленная тоном его рѣчи и восклицаніями и не понявшая, какое собственно отношеніе она должна имѣть к "проклятой буржуазіи" и к "героической ЧК", -- молчала. Чтобы сгладить эту неловкость, я спросил политрука:
    -- Может быть, кто-нибудь захочет задать вам вопрос. Вы разрѣшите, тов. политрук?
    -- Пусть задают, -- мрачно буркнул комсомолец, вытирая вспотѣвшій лоб.
    -- Ребята, может быть, кто-нибудь имѣет вопросы к докладчику?
    Я, по совѣсти говоря, надѣялся, что ребята предпочтут не спрашивать ни о чем, но из кучки сидящих сразу же раздался звучный голос боцмана Боба.
    -- А почему это хлѣба не хватает? То -- все было, а как совѣтская власть пришла, так все и пропало?
    Лицо комсомольца недовольно сморщилось.
    -- Это потому, -- неохотно отвѣтил он, -- что послѣ конца гражданской войны народное хозяйство еще не успѣло наладиться. Опять же проклятые бѣлые все поразграбили, да посожгли. Но теперь без банкиров, помѣщиков, попов, да царей скоро все наладится еще лучше прежняго. Это только временныя трудности...
    -- А гдѣ сейчас царь? -- несмѣло спросил чей-то голос. 61
    Наш политрук грозно и торжествующе нахмурился.
    -- Царя мы размѣняли, -- важно сказал он. -- Довольно попил он нашей кровушки. Довольно ему сидѣть на шеѣ рабочих, да крестьян, да пировать за наш счет... И всю семью евонную, -- злобно улыбаясь, добавил он, -- тоже к чертовой бабушкѣ послали. Словом, весь царскій корень извели. Теперь уж не вернутся...
    Я с тревогой взглянул на взволнованныя лица слушателей. Ясно было видно, что тон комсомольца возмутил всѣх. Но, подумал я, если кто-нибудь из ребят проявит это свое возмущеніе вслух -- пропали мы. Скажут -- среди молодежи ведется антисовѣтская агитація, там разсадник контр-революціи...
    Вспышка пришла с неожиданной стороны.
    -- Скажите... -- звонкій голосок Оли заставил нас всѣх вздрогнуть. Дѣвушка стояла, выпрямившись, среди сидящих подруг и смотрѣла прямо в глаза комсомольцу. Лицо ея было блѣдно и рѣшительно.
    -- Скажите, -- опять повторила она среди мертваго молчанія. -- За что разстрѣляли моего дѣдушку?
    Этот вопрос, видимо, огорошил политрука. Он удивленно поднял брови.
    -- Дѣдушку? Какого дѣдушку?
    -- Дѣдушку, м о е г о  д ѣ д у ш к у, -- с напряженной настойчивостью повторила блѣдная Оля, не спуская блестящих глаз с комсомольца.
    -- А кто он такой был? -- немного растерянно спросил он.
    -- Дѣдушка? Он полковником был...
    -- Ага, -- торжествующе прервал ее юноша. -- Ага, полковник! Ясно, что нужно было разстрѣлять. Вот еще! Мы с офицерьем проклятым церемониться-то будем, что ли? Так и нужно было!
    -- Да он старик, в отставкѣ. Ему 90 лѣт уже было! -- рѣзко вскрикнул Боб. -- Кому он вреден был?
    Политрук злобно оглянулся на боцмана.
    -- Ну, так что? ЧК лучше вас знает, кто опасен, кто не опасен. Разстрѣляли -- значит, за дѣло! Т. Солоневич, -- повернулся он ко мнѣ. -- Можете закрывать собраніе. Мнѣ время больше нѣт. 62
    Идя со мной к выходу, комсомолец нѣсколько раз с подозрѣніем покосился на меня и потом сказал:
    -- Странно, что у вас среди пролетарских скаутов есть дѣти бѣлогвардейцев, да еще разстрѣлянных.
    -- А мы не ограничиваем пріем в клуб и отряд какими-либо рамками. Бабушка ея работает портнихой, а сама она еще учится в школѣ. Скаут она у нас -- примѣрный...
    Комсомолец злобно усмѣхнулся.
    -- Да, да, я вижу. У вас тут много "примѣрных". Ну, пока. Еще увидимся и... поговорим о ваших примѣрных...

    Рука сестры

       Юной дружбы связь прекрасна
       На зарѣ весенних дней.
       Та не может быть несчастна,
       У кого патруль друзей.
    (Скаутская пѣсня)

    На минном полѣ

    -- Мнѣ нужно посовѣтоваться с вами относительно одного очень серьезнаго дѣла. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы послѣ сбора у вас никто не остался. Я сейчас же приду к вам.
    Слова эти были сказаны тихим, но взволнованным шепотом, а наклонившееся ко мнѣ лицо Володи выражало тревогу.
    Причин для тревоги можно было ожидать со всѣх сторон. Всѣ мы были в изобиліи окружены неожиданными опасностями и случайностями, никто из нас не знал, в какой момент и с какой стороны спокойный ритм жизни может быть нарушен вмѣшательством какой-либо непріятности. Увѣренности в спокойствіи завтрашняго дня не было ни у кого.
    Володя до сих пор благополучно избѣжал всѣх опасностей террора, числился инструктором спорта и имѣл поддѣланные с моей помощью документы, что он весь 1920 год, при власти ген. Врангеля, мирно жил в Севастополѣ. Как будто самое опасное было уже позади. 63
    Но оказалось, что Володя, дѣйствительно, попал в опасное положеніе.
    Лѣтом 1920 года на фронтѣ ему пришлось отводить в штаб полка какого-то плѣннаго комиссара. Отвел -- сдал: дѣло военное. И вот, нужно было случиться, что этого самаго комиссара юнкер встрѣтил в Севастополѣ!..
    -- Так, вот, захожу я в Исполком по какому-то дѣлу, -- разсказывал Володя. -- Гляжу, какой-то дядя ко мнѣ что-то очень внимательно присматривается. В корридорѣ, правда, темновато было. Не понравилось мнѣ это разглядываніе. "Чего это ему нужно?" -- думаю. Ну, и, понятно, на всякій случай дал задній ход -- смыться думал. А тот дядя подходит ко мнѣ и просит прикурить. Спички-то у меня как раз были. Но мнѣ бы сказать ему, что я -- некурящій, а я сдуру растерялся малость и дал ему спички -- не сообразил, что спичка мое лицо освѣтит... Тот закурил, а потом и спрашивает: "Скажите, ваша фамилія не Туманов?". Сердце у меня так и замерло. Откуда чужому человѣку знать мою фамилію, когда я сейчас держусь тише воды, ниже травы? Однако, я не показал вида и этак небрежно: "Туманов? Нѣт, говорю, не слыхал. А что?". А тот этак разочарованно: "Жаль, жаль, говорит. Видно, я принял вас за другого. А то при Врангелѣ меня, плѣннаго, юнкер один вел, Туманов по фамиліи -- очень он на вас похож был"... Ну, я как-то отшутился и улизнул...
    -- Но он-то повѣрил, по вашему мнѣнію, что вы не Туманов?
    -- А чорт его знает! Темновато там было. Может, и повѣрил. Да и водкой от него несло. Так не вездѣ же темновато и не всегда же он пьян... Вѣдь бѣда-то в том, что он как раз именно фамилію отчетливо помнит. В лицѣ-то еще можно и ошибиться. Мало ли лиц за это время перед глазами прошло. Но если он меня при хорошем свѣтѣ встрѣтит, да захочет провѣрить свои подозрѣнія -- a y комиссара-то власть большая -- и узнает, что по документам я как раз Туманов и есть, -- тогда "аминь" -- вѣчная память дядѣ Володѣ...
    Положеніе было, дѣйствительно, аховое. Спрятаться было трудно -- Володя числился инструктором Всевобуча, 64 и его исчезновеніе вызвало бы подозрѣнія. Уѣхать из Крыма было невозможно: "бутылка" Бела-Куна еще не была отмѣнена.
    -- Прямо, Борис Лукьянович, ума не приложу, как быть... У меня, знаете, сейчас такое ощущеніе, как у человѣка, сидящаго на минѣ, а гдѣ-то вверху, в темнотѣ и вѣтрѣ, болтаются обнаженные провода этой мины. Вот случайный порыв замкнет ток, и капут... Неуютно... Ей Богу, с пулеметом в бою легче, чѣм здѣсь ждать этой дурацкой встрѣчи... И как это он, чорт зеленый, жив остался?
    -- Да, уюта, что и говорить, немного... Как бы вам половчѣе другіе бы документы достать, чтобы подозрительно не было?
    -- Вот в этом-то и заковыка. Если бы у меня были документы на другое имя -- плевать я хотѣл бы на моего комиссара: я такой-то, и никаких испанцев. Ищи своего Туманова в туманѣ голубого дня... Эх, хорошо это дѣвчатам, -- вздохнул он, -- махнул замуж и готово -- другая фамилія. Везет этим бабам! И войны не видят, и в ЧК их не таскают, и фамиліи мѣняй, как перчатки. Вот, жизнь!..
    -- Ну, ну. Неужели в этом вершина счастья, Володя? У них свои невыгоды есть. Но ваша мысль -- прямо замѣчательна. Пожалуй, таким путем можно будет что-нибудь и в самом дѣлѣ сдѣлать.
    -- Каким путем? -- с живым интересом спросил Туманов.
    -- Да вот женитьбой и перемѣной фамиліи.
    -- Женитьбой? -- разочарованно протянул юноша. -- Так это пусть дѣвчата женятся, если им фамилію нужно мѣнять. А я-то при чем?
    -- Вы еще, видно, совѣтских законов не знаете, дружище. Вѣдь по этим законам, каждый, кто женится или выходит замуж, имѣет право принять фамилію другого супруга.
    -- Как, и мужчина тоже?
    -- В том-то и дѣло, что и мужчина тоже.
    -- Вот это клюква! Значит, если я женюсь, то могу взять себѣ фамилію жены, а старую выкинуть в помойную яму? 65
    -- Именно.
    -- Чорт побери! Вот это, дѣйствительно, идея! Чтобы голову свою спасти, я даже и жениться согласен. На ком хотите, хоть на бегемотихѣ... А документы потом легко будет передѣлать?
    -- Ну, это уж нетрудно. Когда вы принесете справку из ЗАГС'а, я уж нажму на канцелярію, и документы новые мигом будут. Это вѣдь законно на всѣ 100 процентов. Даже модно и эффектно будет. "Борьба, мол, со старыми предразсудками"...
    -- Вот это здорово! -- просіял Володя. -- А потом хоть через час и развод. Ей Богу, и в Совѣтской Россіи, значит, не все паршиво. Есть, оказывается, и здѣсь свѣтлыя стороны...
    Восторженность и веселость юнкера разсмѣшила и меня. Все-таки хорошо жить на Божьем свѣтѣ, когда губы сами собой складываются в улыбку, и для задушевнаго смѣха в любых обстоятельствах достаточно самаго ничтожнаго повода!..

    "Выручим!"

    -- Положеніе нашего "Икс" трагическое... Чека не шутит! Если его найдут и докажут участіе в Бѣлой Арміи -- разстрѣл неминуем. Спасти его можно таким, вот, способом -- фиктивным браком. Теперь, дѣвчата, -- ваше дѣло... Вопрос идет о жизни и смерти... Рѣшайте!
    Молчат дѣвушки... В мыслях каждой пробѣгают, вѣроятно, планы личной жизни, зарождающейся или будущей любви, брака, семьи... А тут, хотя и не настоящій брак, но по документам все-таки нужно стать замужней женщиной. Есть над чѣм призадуматься шестерым нашим дѣвушкам!
    -- Видите ли, дѣвочки, -- с особенной задушевностью прервала молчаніе княжна Кутыева, -- если бы я сама была помоложе, то послѣ сообщенія Бориса Лукьяныча я бы даже и не обращалась к вам. Я сама согласилась бы на этот брак. Но мой возраст, -- грустно улыбнулась она, -- не возраст невѣсты для юноши. Это было бы очень подозрительно. Поэтому-то ему и нужна ваша 66 молодая помощь, и дядя Боб прав, когда рѣшил обратиться к вам. Если бы нужно было вѣнчаться в церкви -- было бы тяжело лгать перед иконой и священником. Но брак в ЗАГС'ѣ -- это только формальность. И, вѣрьте мнѣ, дѣти, счастье в жизни не зависит от формальностей! Счастье -- в чистой совѣсти и любви, -- едва слышно закончила пожилая женщина, и ея задумчивое лицо нервно дрогнуло.
    -- Так мы и не колеблемся вовсе! -- звонко и задорно прокатился по комнаткѣ голосок Тани. -- Ей Богу, ну, ни секундочки. Экая важность -- на бумагѣ расписаться. Вѣрно, дѣвчата? Раз нужно выручать -- выручим. Дѣло, видно, серьезное. Что-нибудь случится -- мы себѣ до конца жизни не простим... По моему, кинуть жребій -- и дѣло с концом. Как? Всѣ согласны?
    Ея молодой задор и рѣшительность развѣяли задумчивость остальных дѣвушек. Опять заулыбались лица, и со всѣх сторон донеслись одобренія.
    -- Ну, вот, видите, Лидія Константиновна, -- повернулась Таня к нам с сіяющими глазами. -- Наши дѣвчата -- ребята дружныя. Они не допустят, чтобы из-за них скаут в подвал пошел. Выручим!
    Потом она подсѣла ко мнѣ, прос<у>нула свою руку под мою и, весело блестя глазами и этак умильно заглядывая мнѣ снизу в лицо, сказала самым просительным тоном:
    -- Дядя Боб, дорогой, золотой! Вѣдь теперь уже дѣло рѣшенное. Ей Богу же, мы ни капельки не колеблемся и не боимся. Мы поможем, ну, ей Богу, поможем. Только скажите, кто это?
    -- Ишь, шустрая какая! Да вѣдь вы еще не невѣста?
    -- А, может, жребій-то мнѣ и выпадет. Я готова. Ну, Борис Лукьяныч, милый дядя Боба, ну, скажите. Не томите душу... Дѣвчата, просите Бориса Лукьяныча не секретничать. Свои вѣдь. Раз мы уж согласились, чего уж там дальше тайну строить?
    Улыбающіяся умоляющія дѣвичьи лица окружили меня.
    -- Ах, вы, бабье любопытное. Вас хлѣбом не корми -- дай только за хвостик тайны подержаться... Ну, ну, 67 хорошо. Раз вы уже согласились помочь -- я скажу вам, кто попал в бѣду, но с условіем полнаго секрета. Обѣщаете?
    Обѣщанія слились в общій хор, и хотя я и не вѣрил в способность дѣвушек хранить тѣ секреты, гдѣ есть капелька романтическаго, но дѣлать было нечего -- все равно узнают...
    -- Володя.
    -- Володя? Это -- наш донской скаутмастор? Который в Арміи был? С Дона?
    -- Да, да. Но дѣло-то не в нем персонально. Будь он Володя, Петя или Ваня -- все равно. Нужно выручать. Обѣщали вы -- съѣзд невѣст -- теперь не подведите. Срочно давайте спасительницу Володѣ, да держите язычки за зубами...
    -- Ладно. Так давайте рѣшать, дѣвчата. У кого дома лучше всего семейное положеніе? Так, чтобы непріятностей без разрѣшенія родителей не было.
    -- Да, герлиньки, самое непріятное -- это было бы огорчить маму. Вот тут надо особенно осторожно.
    -- Да вѣдь мы можем пока и не говорить мамѣ? -- прозвенѣл задорный голосок Тани. -- Вѣдь свадьба-то все равно липовая. И сообщать-то не о чем.
    -- Ну хорошо, "пока". А потом? Мама-то вѣдь все равно, в концѣ концов, узнает и будет вдвойнѣ огорчена тѣм, что от нея все скрывалось. Тут уж лучше, чтобы совсѣм не нужно было врать и скрытничать... Может быть, кто-нибудь собирается уѣхать. Это, пожалуй, было бы лучше всего.
    -- Еще бы! Выскочить замуж и драпа! -- пискнула неунывающая Таня.
    -- Молчи ты, синичка-вертихвостка! А вы, дѣвочки, сами думайте, кому удобнѣе. Тамара -- права. Нужно провести все без лжи домашним.
    Наступившее молчаніе было прервано несмѣлым голоском Оли.
    -- Может быть, я гожусь? Мамы у меня нѣт. Я сирота -- сами знаете. Папа с Врангелем уѣхал. А через мѣсяц-два я уѣду с бабушкой в Симферополь, к дальним родным.
    Я взглянул на Олю. Краска румянца покрыла ея нѣжное лицо, но глаза смотрѣли смѣло и прямо. 68
    -- Ты, Оля? -- переспросила начальница. -- А ты Володю знаешь?
    -- Знаю, -- прошептала она, опустив глаза, и ея щеки зарумянились еще больше.
    -- Так ты согласна?
    -- Да, -- тихо, но твердо сказала Оля.
    Старая начальница сердечно обняла ее.
    -- Знаете что, товарищи женщины, -- предложил я. -- Володя-то вѣдь ждет как раз у меня... Давайте, пойдем всѣ к нему вмѣстѣ поздравить с благополучным сватовством...
    Ликующая, смѣющаяся толпа дѣвушек, окружившая смущенную Олю, отправилась вмѣстѣ с нами к моему дому.

    "Володя выходит замуж"

    При нашем появленіи Володя сидѣл за столом и удивленно встал перед волной дѣвичьей атаки, стремительно ворвавшейся в комнату.
    Звонкоголосая Таня, наш "чертенок в юбкѣ", сіяя от радости, схватила Володю за руку и потащила его к Олѣ.
    -- Вот, Володя, ваша невѣста! -- закричала она с восторгом. -- Хоть завтра катите с нею в ЗАГС. Она сама вызвалась. Ей Богу, сама!..
    Юноша стоял в нерѣшительности среди взволнованных смѣющихся дѣвичьих лиц и, видимо, не знал, вѣрить ли им.
    -- Таня не шутит? -- как-то глухо спросил он у княжны Лидіи.
    -- Нѣт, нѣт. В самом дѣлѣ...
    Володя с чуть поблѣднѣвшим взволнованным лицом рѣзко повернулся к Олѣ, молча стоявшей в группѣ остальных дѣвушек.
    -- Оля, -- несмѣло спросил он, и голос его чуть дрогнул. -- Вы... Вы согласны?
    Дѣвушка подняла на него свои голубые глаза, сконфуженно улыбнулась и молча протянула ему руку.
    Юноша быстро шагнул вперед, неловко схватил ея пальцы обѣими руками. На нѣсколько секунд воцарилось молчаніе. 69
    У всѣх нас почему-то дрогнуло сердце, как будто всѣ мы почувствовали, что в этой мимолетной сценкѣ есть какія-то нотки, глубже простой благодарности за дружескую услугу... Даже неугомонная Таня как-то притихла.
    Внезапно Володя опустился на колѣно и с признательностью поднес к губам дрожащую руку дѣвушки...
    -- Браво, Володя! -- не выдержала Таня. -- Ну, совсѣм как в рыцарском романѣ послѣ тур... турнира!.. -- прозвенѣл и внезапно сорвался ея голосок.
    -- Ну вот, дорогіе мои, -- взволнованно сказала княжна Лидія, -- слава Богу, и договорились...
    И глаза старой женщины заблестѣли мягким чувством любящей матери...

    Так Туманов превратился в Смолянскаго3). Опасность была отклонена. Два провода, качавшіеся в темнотѣ над миной, уже перестали грозить неминуемым взрывом...

    3 Обѣ фамиліи вымышлены.

    Затишье послѣ бури

    Весной 1921 года в закупоренную бутылку Крыма стали прорываться понемногу вѣсти из уже ранѣе подвергшейся чисткѣ Россіи. Прибыли первые журналы, первыя письма. Пріѣхали первые люди не казеннаго, совѣтскаго, а вольнаго міра. Появились свѣдѣнія о жизни в остальных частях необъятной страны. Мало радостнаго было в этих свѣдѣніях -- разруха транспорта, голод, террор. Искус<с>твенно созданный нервный подъем войны падал и смѣнялся уныніем.
    Партія и комсомол искали форм организаціи и власти, и жизни, и хозяйства. Но форм этих еще не было. Разрушеніе и уничтоженіе шло гигантскими шагами, ибо методы этого уже достаточно были п<р>оработаны еще в мирное время. Но постройка "новой жизни" вперед не подвигалась... Совѣтская власть словно еще не знала, что ей, собственно, дѣлать с государством, а населеніе не понимало, в какія рамки жизни его хотят втиснуть теоретики соціализма. 70
    Газеты и журналы были полны самыми невѣроятными сообщеніями о прогрессѣ коммунизма во всем мірѣ, о революціях, возстаніях, о гибели "представителей буржуазіи" и пр. и пр.
    В тѣ времена о "том", ином мірѣ мы не знали ничего. Между нами и этим міром упала завѣса, пройти через которую можно было только, рискуя головой...
    Но мы и не вѣрили, что совѣтская власть долго удержится. В массѣ населенія ходили самые невѣроятные слухи о Кронштадском возстаніи, о смѣнѣ власти, об иностранной или бѣлой интервенціи. Всѣ жили, как на бивуакѣ. Никто не планировал на долгое время, и никто не только не заботился о своем личном "завтрашнем днѣ<">, но как-то даже не был в нем увѣрен вообще...
    Казалось, что в странѣ все притаилось, все замерло, все ждет какой-то грозовой разрядки... И только молодежь скоро стала забывать свое маленькое прошлое, забывать, как жилось нѣсколько мѣсяцев тому назад, и жила своей, для внѣшняго взгляда поверхностной, но для нея полной смысла, значенія и напряженности молодой жизнью.
    Окружающая условія были настолько тяжелы, борьба за кусок хлѣба и стремленіе улизнуть от шарящих вездѣ лап ВЧК были настолько обострены, что наши взрослые друзья и руководители совсем отошли от молодежи. И со спортсменами, школьниками, скаутами остались мы -- нѣсколько полувзрослых людей, сбитых в дружную веселую -- несмотря ни на что -- семью...
    А много ли вообще нужно молодежи для радости? Груза прошлаго не было за нашей спиной, будущее как-то не волновало, Казалось, что "все образуется" само собой...

    Баден-Пауль

    Славнѣе говорить сердцам
    И возбуждать в них чувства пламень,
    Чѣм оживлять бездушный камень
    И зданья лирой громоздить...

    П у ш к и н.

    Смерть...

    ... Сейчас, когда я вспоминаю тѣ бурные годы, самыми яркими картинками всплывают ни террор, ни 71 голод, ни опасности -- а картинки лирики и романтики... Может быть, это потому, что в тѣ времена нам так не хватало именно таких свѣтлых красок в окружающей жизни. Крови, смертей, озлобленія, провокаціи, жестокости -- словом, революціонно-большевистских тонов было в изобиліи. А вот пищи для роста души, для мягкой юношеской сентиментальности и романтичности -- этого как раз остро не хватало.
    И ярко помнится мнѣ один вечер весны. В тот період к нам впервые прорвался первый скаутскій журнал из Архангельска. Он оказалься единственным журналом для скаутов -- а тогда скаутов в Россіи насчитывалось около 30.000 человѣк. В одном Крыму их было больше 1.000.
    Информація этого журнала частенько была плоха, и одна такая ошибка, помню, принесла нам большое огорченіе!
    Однажды перед самым походом я получил очередной No. "Вѣстника скаута" в траурной рамкѣ, но, не желая огорчать ребят, пока промолчал о печальной вѣсти.
    Очередной поход был назначен в старѣйшій в Россіи монастырь -- Георгіевскій, расположенный в 8 верстах от Севастополя среди обрывистых скал на высоком живописном берегу.
    Там, на крутом спускѣ к морю, на небольшой площадкѣ, около маленькаго хрустальнаго ручейка давно, давно какой-то монах-отшельник построил себѣ небольшой домик, в котором мирно прожил остаток своих дней среди дикой красоты окружающей природы. За домиком круто вверх поднимались заросшія могучія скалы, а впереди внизу, на глубинѣ нѣскольких сот метров, шумѣло море, окружая грозные утесы и шелестя набѣгающими на берег волнами.
    На этом, теперь пустынном, мѣстѣ мы с особенной охотой разбивали свои бивуаки.
    Вечером, когда дневныя заботы и занятія были окончены и огонек костра собрал всѣх в круг веселой и дружной семьи -- зазвучали наши русскія пѣсни с их чудесной лирикой, глубоко западающей в душу при незабываемой красочности вечерняго лагернаго костра. 72
    Когда наступил перерыв, я неожиданно скомандовал строиться, и через минуту перед скалой стоял неподвижный ряд, прихотливо и призрачно озаряемый колеблющимися огнями костра.
    -- Друзья, -- начал я. -- Сегодня я получил вѣсть, которая будет особенно тяжела для скаутов. Тѣх участников нашей прогулки, которые не могут раздѣлить нашу грусть, я прошу отойти шаг назад.
    В нашей группѣ было, как всегда, много гостей -- спор<т>сменов, школьников, даже комсомольцев. Но никто не шевельнулся и не вышел из строя.
    Кто из охотников, туристов и скаутов не знает чудеснаго обаянія вечерняго костра? Кто не знает, как в теплѣ этого костра растормаживается и смягчается человѣческое сердце, и как под вліяніем близости к матери-природѣ раскрываются лучшія стороны человѣческой души?..
    А молодым сердцам, на зарѣ жизни попавшим в обстановку суровой борьбы, гнета и крови, -- для них обстановка вечерняго костра -- это моменты, формирующее лучшія качества человѣка. И я знал, что есть чувство, которое роднит, спаивает и связывает самыми сильными, болѣе крѣпкими, чѣм радость, -- нитями общаго горя...
    Всѣ молчали и с напряженіем ждали, что я скажу дальше. А мнѣ было все-таки так трудно ударить опять по молодым сердцам. И без того много горя было у каждаго...
    -- 7 мая, послѣ тяжелой болѣзни, умер Роберт Баден-Пауль... Мнѣ не нужно объяснять, как велика наша потеря... Он поднял над міром молодости знамя скаутинга, знамя любви к Родинѣ и людям... Снимем же шляпы и посвятим нѣсколько минут молчанія свѣтлой памяти нашего перваго скаута и друга...
    В глубокой тишинѣ всѣ сняли шляпы, и долго в мягком сумракѣ чудесной весенней крымской ночи слышался лишь шепот листьев деревьев, едва слышный треск костра и шум морского прибоя в темной глубинѣ пропасти...
    В тишинѣ гдѣ-то скользнули звуки подавленных 73 всхлипываній, и у многих по щекам ползли слезы, которых не стыдились и не старались скрыть...
    -- Лучшим памятником скончавшемуся Баден-Паулю, -- тихо прервал я, наконец, молчаніе, -- будет наша дружная работа по его завѣтам. Не забудем же этих минут и -- будем готовы!
    Отвѣтное "всегда готов" прозвучало тихо, но с какой-то особенной увѣренностью и теплотой, а скаутскій гимн разросся в мощную мелодію, звучавшую непоколебимой вѣрой в свои молодыя силы:
    "Помогай больному и несчастному,
    Погибающим спѣши на зов...
    Ко всему большому и прекрасному --
    Будь готов!..

    ... и воскресеніе

    Через нѣсколько недѣль был получен новый номер журнала с извиненіем за ошибку. На общем сборѣ я выстроил всѣх и сказал:
    -- Послѣ моих слов, друзья, несмотря на то, что вы стоите в строю, можете орать, сколько влѣзет: свѣдѣнія о смерти Баден-Пауля оказались ошибочными, и он жив...
    Послѣднія мои слова потонули в бурѣ радостных криков и восклицаній. Боюсь, что и строй в эти минуты совсѣм не был похож на строй...
    В этот же вечер, к концу длиннаго перехода, когда шквал с дождиком вымочил нас и настроеніе чуть упало, передовой патруль запѣвал неожиданно начал нашу боевую походную пѣсенку с веселых, полных юмора и подходящих к моменту слов:

    "Кто виновник наших бѣд? --
    Баден-Пауль, баронет.
    Жур, жур, журавель,
    Журавушка молодой"...

    Волна смѣха, веселаго и заразительнаго, прошла по всему отряду, и долго еще его вспышки перекатывались по рядам...
    А вдали в бархатных сумерках наступавшей ночи уже блестѣли огоньки родного Севастополя... 74

    Маленькая репетиція міровой революціи

    В серединѣ лѣта положеніе нашей дружины значительно ухудшилось в связи с нажимом комсомола. Видя, что его политическій контроль не оправдывает себя по той простой причинѣ, что никакой политики у нас нѣт, а полит-бесѣды не имѣют никакого эффекта и не привлекают молодежи к Комсомолу, послѣдній стал измѣнять свою точку зрѣнія на скаутов. Постепенно стало выясняться все очевиднѣе, что попытки создать из скаутов подчиненную себѣ младшую группу не удаются, и Комсомол стал относиться к нам с проблесками враждебности и часто стал тормозить нашу работу.
    Мое "высокое" положеніе Предсѣдателя Крымскаго Олимпійскаго Комитета (в то время вся спортивная работа объединялась в Олимпійских комитетах) во многом помогало мнѣ отражать выпады и придирки комсомольцев, но все же мы не могли избѣжать чувствительных ударов.
    Как-то, пріѣхав рано утром из Симферополя, я разбирал полученныя инструкціи, когда ко мнѣ стремительно вбѣжал один из наших моряков, Григ.
    -- Пріѣхали, Борис Лукьянович! Ну, и слава Богу. А то у нас несчастье, -- проговорил он взволнованным, задыхающимся голосом. -- Ребята мстить хотят... Я боюсь, чтобы они каких глупостей не надѣлали...
    -- А что случилось-то?
    -- Да этой ночью комсомольцы хавыру нашу разрушили, -- отвѣтил Григ, и губы его задрожали...
    Я понял горе скаутов. Построенная собственными руками, немного кособокая, некрасивая и неуклюжая, эта "хавыра"4) для многих скаутов была дороже родного дома. К "хавырѣ" были крѣпко привязаны сотни молодых сердец. И теперь эти лирическія нити были грубо оборваны хулиганской рукой...

    4 Домик -- по украински.

    Я поспѣшил туда.
    Домик был разрушен до основанія. Топоры, ломы и кирки в руках комсомольцев хорошо сдѣлали свое подлое дѣло.
    У развалин собрались почти всѣ старшіе скауты с блѣдными, взволнованными лицами. 75
    -- Эх, если-б знать, да подкараулить, -- тихо, с угрозой сказал боцман Боб, сжимая свои массивные кулаки...
    -- Ну, и сволочи, -- не выдержал Григ. -- Гады ползучіе...
    -- Мы их еще поймаем, -- мрачно, с угрозой сказал еще кто-то из толпы.
    Жаль было смотрѣть на эти молодыя огорченныя лица. Для них всѣ ужасы окружающаго насилія и террора были все-таки какой-то абстракціей, поскольку своими глазами они не видѣли этого.
    Но здѣсь эти печальныя развалины были -- не разсказы, не слухи, не придавленный шепот о творящихся ужасах, а реальная картина злобнаго хулиганства, ударившаго по чувствительному мѣсту.
    И видно было, что для многих этот удар -- самый чувствительный в их молодой жизни...
    "Классовая борьба" начиналась...

    Пресс начинает давить

    -- Слушай, Солоневич, что это у тебя там с Комсомолом вышло? -- недовольно поморщившись, спросил меня на каком-то собраніи Военный Комиссар.
    -- С Комсомолом? -- удивленно переспросил я. -- Да, кажется, ничего особеннаго.
    -- Что-то они там скаутами, что ли, недовольны. Сходи-ка ты, брат, сам в Райком, да и договорись там толком. Да захвати с собой своего полковника в юбкѣ -- баб-начальницу. Они там чего-то и против дѣвченок ворчали...
    На слѣдующій день мы с княжной Лидіей направились в Райком.
    В небольшой комнаткѣ в клубах табачнаго дыма сидѣли нѣсколько активистов-комсомольцев и о чем-то горячо спорили.
    -- Секретарь Райкома, товарищи, сейчас здѣсь?
    -- Я -- секретарь, -- отвѣтил сидѣвшій за столом молодой чубатый паренек с энергичным лицом и папиросой в зубах. -- Что нужно? 76
    -- Да вот такой же вопрос и я хотѣл бы вам задать, -- начал я. Внезапно меня прервал знакомый голос.
    -- Это скаутскіе начальники. Помнишь, я тебѣ, Красников, говорил про них.
    В говорившем я узнал нашего политрука.
    -- Ага. Знаю, знаю. Вот, что, товарищи, -- серьезно начал секретарь, -- мы недовольны вашей организаціей. На ваших скаутов поступают жалобы за антисовѣтскія настроенія.
    -- Простите, т. секретарь, -- спокойно прервала княжна Лидія. -- Может быть, вы разрѣшите пока присѣсть?
    Лицо комсомольца выразило неподдѣльное изумленіе.
    -- Да, садитесь, конечно. Чего там?
    -- А нельзя ли попросить стул? -- так же вѣжливо сказала начальница герль.
    -- Стул? Да... вѣрно. Слушай, Петька, уступи-ка мѣсто гражданкѣ.
    Петька что-то проворчал, но остался сидѣть.
    -- Слышь-ка, Петька! -- рѣзче сказал секретарь Райкома, -- тебѣ говорят! Дай стул. Успѣешь еще насидѣться. Вишь, гражданочка отдохнуть хотит.
    Петька неохотно поднялся и отошел к окну. "Ишь, цаца тоже выискалась!" донеслись ворчливыя слова.
    Я подставил стул Лидіи Константиновнѣ, и разговор возобновился.
    -- Мнѣ и Военком сказал, что вы чѣм-то недовольны. Вот мы и пришли выяснить эти недоразумѣнія.
    -- Гм... Гм... "недоразумѣнія", -- насмѣшливо передразнил секретарь. -- Тут не недоразумѣнія, а настоящее искривленіе совѣтской политики. Что это у вас там какая-то дѣвченка, дочь или там внучка разстрѣляннаго полковника, околачивается? Развѣ ей мѣсто у красных скаутов?
    -- А почему мы ее должны выгнать?
    -- Да что-ж? Мы будем тратить деньги на воспитаніе бѣлогвардейских щенят? Так что-ли, по вашему? -- язвительно спросил комсомолец.
    -- Так вы-ж денег на скаутов никаких и не тратите. Это вовсе не школа. 77
    -- Да кромѣ того, ей и в школѣ разрѣшают учиться, -- добавила княжна, бывшая преподавательницей.
    -- Ну, это недолго ей осталось. Что-ж, развѣ мы не понимаем, что яблоко от яблони недалеко падает? Какой отец, да дѣд -- такая, вѣрно, и дочка.
    -- Она там, ясно, мутит других ребят, -- злобно поддакнул наш политрук. -- Вот на политчасѣ...
    -- Постой, Вань. Заткнись... Так вот что, т. Солоневич и вы гражданка, не знаю, как вас звать. Позаботьтесь, чтобы таких бѣлогвардейских сынков и дочек у вас не было.
    -- Вы это говорите в качествѣ пожеланія или распоряженія?
    -- А хоть бы даже и в качествѣ распоряженія! -- заносчивым, начальственным тоном отвѣтил секретарь. -- А ваше дѣло выполнять. На то вы и безпартійные спецы, чтобы безпрекословно выполнять партійныя распоряженія!
    Окружающіе комсомольцы злорадно захихикали.
    -- Наша дружина подчинена Горвоенкомату и Всевобучу, а не Райкому Комсомола, -- твердо отвѣтил я. -- Распоряженія мнѣ будут давать мои начальники, а не вы. А насчет того, чтобы выгнать дѣтей из отрядов -- я не думаю, чтобы указанныя вами причины были достаточны. Если бы дѣти хулиганили, вот как, скажем, комсомольцы, разрушившіе наш домик, -- вот тогда бы другое дѣло...
    -- А откуда вы знаете, что это комсомольцы разрушили? -- вызывающе спросил политрук. -- Все это вы врете, и больше ничего.
    -- Товарищ Кротов, -- отвѣтил я, пристально поглядѣв на нахальнаго юношу. -- Я вам не пріятель и не друг. Я начальник дружины скаутов и предсѣдатель Крымскаго Олимпкома. Пожалуйста, удержитесь в предѣлах культурнаго разговора и без рѣзкостей. Иначе мы поссоримся, и я далеко не увѣрен, что от этой ссоры не пострадают нѣкоторые органы вашего тѣла...
    -- Ишь ты, напугал-то как! Видали мы... -- взвился комсомолец, но секретарь рѣзко оборвал его.
    -- Молчи, Ванька. Брось бузотерить... Так вы, значит, отказываетесь выбросить этих скаутов из отрядов? 78
    -- Да, и я тоже никак не согласна с этим, -- вмѣшалась княжна Лидія. -- Эти дѣти учатся в школѣ и ничего плохого не сдѣлали... Они не отвѣчают за дѣйствія и политику своих родителей.
    -- Ах, вот как? -- угрожающе начал секретарь...
    -- И, кромѣ того, -- добавил я, -- если кто-либо из скаутов, по мнѣнію совѣтской власти, является опасным или вредным, то на то есть ВЧК. Она каждаго из нас в любое время может изъять... Но сами выкидывать скаутов только по вашим указаніям мы не будем.
    -- Ах, не будете? Так мы вас заставим! -- и секретарь стукнул кулаком по столу.
    -- Сомнѣваюсь. Если вы будете настаивать, я через Горвоенкома обращусь в Райком партіи и в Крымскій Военкомат. Не думаю, чтобы там одобрили ваше рѣшеніе...
    Комсомолец исподлобья злобно взглянул на меня, видимо, чувствуя свою позицію не очень прочной.
    -- Ну, посмотрим... А не скажете ли вы нам, почему это на парадѣ скаутов ваших не было?
    Это обвиненіе было резонным. Дѣйствительно, 1 мая в этом году совпало с первым днем праздника Пасхи, и мы не участвовали в парадѣ в такой день.
    -- Ну, это -- простая несознательность, -- небрежно отвѣтил я. -- Пережитки старых религіозных предразсудков. Тут нужна еще большая воспитательная работа...
    -- Так, значит, у ваших скаутов -- религіозные установки? -- ядовито спросил политрук.
    -- Ну, вы же, как политически работник, знаете, что корни религіи еще крѣпко сидят в народѣ. Да и потом -- старыя традиціи пасхальных дней...
    -- И потому, значит, вы рѣшили не выходить на первомайскій парад освобожденнаго пролетаріата?
    -- Да не мы одни! Вѣдь воинскія части тоже не вышли. Я читал у Ленина, что нѣт ничего неправильнѣе, как задѣвать религіозное чувство народа насильственными мѣрами...
    Хотя я никогда не читал у Ленина таких фраз, но авторитет его имени подѣйствовал на комсомольцев. Да, кромѣ того, дѣйствительно, парад в пасхальный 79 день провалился, и, кромѣ жиденьких рядов комсомольцев, никто не явился на площадь... А ночью, во время Пасхальной Заутрени -- всѣ церкви были переполнены...
    -- Ну, ладно... -- недовольным тоном протянул секретарь. -- А вот, что вы нам скажите. Вы тут, говорят, недавно разсказывали скаутам о каком-то подохшем генералѣ и даже шапки снимали в его память. Вѣрно это?
    -- Вѣрно. Мы получили свѣдѣнія, что умер основатель скаутскаго движенія, генерал Баден-Пауль, и почтили его память...
    -- Ах, вот как? -- торжествующе воскликнул комсомолец. -- В честь всяких иностранных генералов шапки снимать будем? Память его почитать? Вы этому, значит, молодежь обучаете? Так и запишем... Здорово! Скоро это и перед нашими бѣлыми генералами, значит, шапки поснимаете?..
    -- Мы снимали шляпы не потому, что он генерал. Для нас он не генерал, а основатель скаутов, наш друг. Только об этом я и говорил.
    -- Хорошенькое дѣло, ребята! -- обратился секретарь к остальным комсомольцам. -- Еще бы вѣчную память заказать -- совсѣм было бы совѣтское воспитаніе!..
    Лицо Лидіи Константиновны покраснѣло. Наглый тон молодого парня возмутил ее.
    -- Этого не понадобится, -- сухо возразила она... -- Баден-Пауль жив. Свѣдѣнія о его смерти, к счастью, оказались ошибочными...
    -- Слышите, ребята, "к счастью", -- злобно подхватил политрук. -- Ну-с, а мы наоборот говорим: к н е с ч а с т ь ю, он жив остался. Мы, комсомольцы, желаем всѣм генералам поскорѣе передохнуть...
    -- Постой-ка, Красников. Тут Солоневич сказал, что ихній домик какой-то наши комсомольцы разрушили, -- вкрадчиво начал один из сидѣвших парней. -- Это, по моему, -- клевета и подрыв авторитета Комсомола. Это так спустить нельзя...
    -- Это вѣрно, -- вскочил опять политрук. -- Это же безобразіе. В лицо такое обвиненіе бросать...
    Атмосфера стала накаливаться и грозила явными непріятностями, которыя в нашем положеніи могли быть 80 чреватыми большими осложненіями. Надо было прибѣгнуть к любым мѣрам для мирной ликвидаціи всѣх конфликтов.
    -- Бросьте, товарищи, на стѣнку лѣзть! -- добродушно сказал я. -- Мы вѣдь все знаем. Наши ребята хотѣли морду бить виновникам разрушенія домика, да я удержал их. А насчет того, к т о ночью домик ломал -- будьте покойны, мы собрали всѣ свѣдѣнія и все доказать можем. И если такая штука повторится, мы не остановимся даже перед тѣм, чтобы и в ЦК КСМ написать. А там за такое хулиганство по головкѣ не погладят...
    -- Да это-ж без нашего вѣдома, -- немного смущенно сказал секретарь.
    -- Да, я прекрасно знаю это. Поэтому-то никуда и не жалуюсь. Право, ребята, нам лучше мирно жить. Мы всегда договоримся по душам, без всяких там приказов и нажима. Вы, товарищ политрук, заходите к нам регулярно. Наши скауты пока не привыкли к полит-бесѣдам. Поэтому-то они так неловко вас и спрашивали. Но ваши бесѣды для них очень полезны и нужны. Говорите вы прекрасно, как настоящій оратор, и всѣ мы будем с интересом ждать ваших дальнѣйших бесѣд. А насчет ваших совѣтов, товарищ Красников, то увѣряю вас, мы примем их во вниманіе и всегда будем рады выслушать ваши цѣнныя указанія в области воспитанія совѣтской молодежи...

    Мы вышли на улицу.
    -- Ну, Лидія Константиновна. На этот раз, кажется, сыграли в ничью. Вѣроятно, удалось замять опасность.
    -- А почему бы не оборвать их? По моему, надо было дать им болѣе рѣзкій отпор!
    -- Ну, а что дальше? Сдѣлать их своими явными врагами? Конечно, Л. К., я могу пойти к Горвоенкому. Э т о т бой мы выиграем. Ну, а дальше? Будут потом придирки, жалобы, доносы. Отравят всю нашу жизнь. Вѣдь все-таки сила на их сторонѣ. Они "свои в доску"... А мы -- "безпартейные спецы", как они назвали... Нужно лавировать. Вѣдь вы сами видѣли какіе там типы...
    -- Откуда только такое хулиганье набралось? 81
    -- Говорят, все больше с Корабельной стороны. Почуяли запах власти. Карьеру дѣлать начали. Руководители молодежи, нечего сказать... Вот поэтому-то, Лидія Константиновна, мы и должны изворачиваться, чтобы все-таки остаться около нашей молодежи и не дать ей попасть под такое, вот, "руководство"...
    -- Пожалуй, вы правы, -- задумчиво сказала старая учительница. -- Тут не до личнаго самолюбія. Надо защищать ребят...

    Страх и совѣсть

    Несмотря на все наше миролюбіе, придирки Комсомола все усиливались. Замѣтили мы и усиленное вниманіе со стороны ЧК. Наши политруки все больше стали смахивать на шпіонов, и приближеніе крупных непріятностей стало чувствоваться все больше.
    Однажды, поздно вечером ко мнѣ постучался моряк Григ.
    -- Вот что, Борис Лукьянович, -- волнуясь, с трудом выдавил он послѣ нѣскольких минут незначительнаго разговора. -- Я хотѣл посовѣтоваться с вами относительно одного очень серьезнаго дѣла. Оно меня очень мучает...
    -- Ну, что ж, давайте, Григ, подумаем вмѣстѣ.
    -- Только, Борис Лукьянович, это дѣло совершенно секретное. Я только вам и рѣшился про него сказать...
    И путаясь в словах и краснѣя, юноша признался мнѣ, что он взял на себя обязательство быть шпіоном ЧК в нашей дружинѣ.
    Меня не удивило его сообщеніе. Что ЧК должна была постараться завербовать информаторов из числа наших скаутов -- было очевидно: мы не могли оставаться внѣ предѣлов щупальцев ЧК...

    А какъ бы поступили вы?

    Кажется странным и на первый взгляд чудовищным, как это честный человѣк может взять на себя обязанности шпіона в той средѣ, гдѣ он живет и работает.
    Но вот, представьте себя, читатель, на мѣстѣ такого 82 человѣка, средняго совѣтскаго гражданина, служащаго, рабочаго или учащагося.
    Вот вы получаете повѣстку:
    -- "Гражданину такому то. Предлагается вам явиться в ЧК, комната No. ... такого-то числа, к такому-то часу"...
    Не подчиниться, конечно, нельзя. Вы лихорадочно перебираете в памяти ваше прошлое, настоящее, список ваших знакомых и недоумѣнно и тревожно спрашиваете себя: "зачѣм это я мог понадобиться ЧК"?
    Оставив домашних в сильнѣйшей тревогѣ, вы, "скрипя сердцем", идете в ЧК. В комендатурѣ вас предупреждают, что для того, чтобы выйти обратно, вы должны получить подпись слѣдователя на пропускѣ... Слово -- "слѣдователь", и полученная информація вас, конечно, не радуют. Вы уже начинаете чувствувать себя в зависимости от любого его каприза, а безотвѣтственность и произвол чекистов вам хорошо извѣстны по многочисленным страшным разсказам, окружающим работу ЧК.
    Слѣдователь встрѣчает ласково и привѣтливо, что нѣсколько успокаивает вас. Он любезно разспрашивает вас о прошлом (так, мимоходом), о вашей работѣ, о перспективах. Ни слова о причинах вызова. Затѣм он задает вам вопрос об отношеніи к совѣтской власти. В вашем мозгу молніей мелькает анекдотическій отвѣт: "сочувствую, но ничѣм помочь не могу", но, разумѣется, в стѣнах ЧК вы отвѣчаете -- "сочувствую" или, если вам уж очень противно лгать, -- "лойяльно".
    -- Ну, вот и прекрасно, -- оживленно подхватывает слѣдователь. -- Мы так и знали, что в вашем лицѣ мы имѣем сознательнаго совѣтскаго гражданина, всецѣло преданнаго нашему совѣтскому государству. Это нас очень радует, ибо мы прекрасно знаем, что со всѣх сторон окружены контр-революціонерами, вредителями и шпіонами. Скажите, пожалуйста, -- увѣренно спрашивает дальше слѣдователь, как о чем-то само собой разумѣющемся, -- вы, конечно, не приняли бы участія в этих подлых организаціях буржуазіи?
    -- Ну, конечно, нѣт!
    Отвѣт, как видите, единственный. Другого нѣт...
    -- Ну, мы в этом и не сомнѣваемся ни капли. Ну, 83 а скажите, напримѣр, вот, если бы вы у з н а л и о существованіи таких контр-революціонных организацій -- как бы вы поступили в таком случаѣ?
    А ну-ка, дорогой читатель, провѣрьте самого себя! Как бы отвѣтили вы на такой вопрос в стѣнах ЧК?.. Большинство спрошенных отвѣчает, что они употребили бы всѣ свои усилія, чтобы "отговорить" участников от такого "гнуснаго" дѣла.
    -- Ну, хорошо, а если бы они не были бы убѣждены вашими доводами, а продолжали бы свою вредоносную дѣятельность, что тогда?
    Спрашиваемый мнется.
    -- Ну, я увѣрен, -- как бы не замѣчая этой нерѣшительности, говорит чекист, -- что вы, как сознательный совѣтскій гражданин, с о ч у в с т в у ю щ і й  н а ш е й  в л а с т и, сочли бы, конечно, нужным сообщить нам о существованіи подобной организаціи. Вѣдь так?
    Против логики такого вывода трудно спорить, и вы вынуждены с ним согласиться.
    Слѣдователь кажется очень довольным.
    -- Ну, и прекрасно. Мы нашли в вас ту степень сознательности, на какую и расчитывали... Позвольте же приступить к дѣлу (Вы настораживаетесь). В вашем учрежденіи (заводѣ, ВУЗ'ѣ) мы подозрѣваем наличіе нѣкоторых антисовѣтских группировок и просим вашей помощи в дѣлѣ полученія нѣкоторой информаціи. Какого вы, напримѣр, мнѣнія о товарищѣ X.?
    Вы перебираете в своей памяти все, что вам извѣстно о X.
    -- Товарищ X. спеціалист по такой-то отрасли, работает хорошо, и ничего подозрительнаго в его поведеніи я не замѣчал.
    -- Ну, да, да... конечно, конечно... -- снисходительно роняет слѣдователь, -- но мы будем все-таки просить вас отмѣчать, кто чаще всѣх с ним разговаривает на службѣ, чьи имена он называет в разговорах по телефону, кто приходит к нему из посторонних лиц и т. п. Вы, конечно, не откажете нам в этой просьбѣ?
    Вот тут-то и начинается трагедія вашей совѣсти. По существу, вам предлагают быть шпіоном, пусть с пустяковыми, но все же морально гадкими заданіями. Как быть? 84
    Если слѣдователь замѣчает ваши колебанія, он, к зависимости от своего представленія о вашем характерѣ (а о вас уже были заблаговременно собраны нужныя свѣдѣнія), дѣйствует различными способами:
    Если вы, по его мнѣнію, человѣк не пугливый, то он убѣждает вас, что сообщеніе этих пустяковых свѣдѣній вас ни к чему не обязывает, что не чаще раза в мѣсяц вы будете давать эти свѣдѣнія человѣку, который спеціально посѣтит вас на дому, что все это останется в глубоком секретѣ и что эта помощь со стороны ЧК не останется без награды.
    -- Ну, конечно, -- как бы спохватывается слѣдователь, -- не подумайте, пожалуйста, что мы предлагаем вам оплату за эти справки. Мы прекрасно понимаем, что вы помогаете нам этими мелочами и с к л ю ч и т е л ь н о из сочувствія нашей власти. Но все-таки, знаете, как никак, а наша поддержка может пригодиться вам в наши трудныя времена... -- Голос слѣдователя журчит так сладко...
    Если, по мнѣнію слѣдователя, вас можно припугнуть, то "мѣры воздѣйствія" в этом направленіи гораздо болѣе разнообразны. Тут пускаются в ход угрозы и ареста, и разстрѣла, и высылки ваших родных и друзей, снятія с работы и пр. и пр., и все это с соотвѣтствующим оформленіем -- криком, ругательствами, угрозой револьвера и т. д.
    Человѣк морально устойчивый и крѣпкій, знающій всю технику этого дѣла, категорически отказывается от шпіонской работы. Его отпускают с рядом угроз, обязав молчать об этом разговорѣ, но обычно больше уже не трогают: он не представляет собою благопріятной почвы для созданія секретнаго информатора для ЧК.
    Но многіе ли останутся твердыми перед угрозами, соблазнами и напором слѣдователя, вѣря во всю реальность этих угроз, видя "пустяковыя" заданія и надѣясь, что "все обойдется?" И вот "коготок увяз -- всей птичкѣ пропасть". Через нѣкоторое время новоявленнаго шпіона вызывают в ЧК, хвалят за свѣдѣнія (хотя он старался собрать самые невинные, пустяковые факты) и дают новыя заданія, морально не очень тяжелыя и технически нетрудныя. 85
    На этот раз свѣдѣнія нужно сообщить какому-нибудь чекисту на частной квартирѣ, а в дальнѣйшем и в письменном видѣ. Затѣм вручают деньги на "техническіе расходы", дают болѣе серьезныя заданія, запугивают тѣм, что из ЧК возврата уже нѣт, и с усмѣшкой регистрируют, как новаго секретнаго сотрудника...
    Так дѣлает ЧК своих "сексотов" -- так обошла она и неопытнаго юношу.

    Дружеская рука

    -- А почему вы, Григ, согласились?
    -- Я испугался, -- откровенно и искренно отвѣтил юноша. -- Вы знаете, я работаю в слесарной мастерской и готовлюсь в ВУЗ. Дома у меня мама-старушка и сестреночка. Знаете сами, как тяжело живется -- всѣ всегда полуголодные. Я вѣдь один кормилец. А слѣдователь сказал, что и меня немедленно арестует, и маму с сестренкой немедленно из квартиры выгонит... И при мнѣ даже ордер на арест и выселеніе написал. Я и согласился. Дядя Боб, дорогой! Как мнѣ быть дальше? -- сказал Григ; и слезы задрожали в его голосѣ. -- Мнѣ стыдно вам в глаза смотрѣть... Скаут -- шпіоном стал... Да вдобавок у себя же в дружинѣ...
    Юноша замолк и опустил голову на руки.
    -- Ничего, Григ, -- серьезно отвѣтил я. -- Не унывайте. Бог не выдаст, ЧК не съѣст...
    С прояснившимся лицом юноша пожал мою руку и ушел.
    Скоро и один спортсмен попался в такую же паутину ЧК, и я много времени провел в сочиненіи для них спеціальных докладов о нашей работѣ, которые они заботливо переписывали и с соотвѣтствующими инструкціями сдавали в ЧК, как свою "информацію".

    А еще говорят -- нѣт чудес!

    -- Эй, товарищ Солоневич! Зайди-ка наверх -- тебѣ письмо тут есть.
    Я поднял голову. Из окна канцеляріи военкомата, на 4 этажѣ, ухмылялось лицо какого-то пріятеля. 86
    -- Да времени, брат, нѣт. Брось-ка, голуба, его просто вниз!
    Через минуту бѣлый листок конверта, колыхаясь и скользя, упал на мостовую. Я поднял письмо, поглядѣл на адрес и радостно вздрогнул. Почерк старшаго брата... Больше двух лѣт мы не видали друг друга... Чорт побери -- значит, он жив и в Россіи!..
    На письмѣ был штемпель Москвы. "Каким вѣтром занесло его в Москву?" мелькнуло у меня в головѣ, но сейчас же я и сам разсмѣялся такому вопросу. Таким же -- как и меня в Севастополь. Путанные вѣтры были в тѣ времена...
    "Милый братик Боб, -- писал Ваня, -- посылаю тебѣ письмо наудачу на адрес Севастопольскаго Всевобуча. Тебя, как чемпіона, там должны, конечно, знать и найти...
    Можешь себѣ представить, как я дьявольски рад, что ты жив. А по совѣсти говоря, я и не надѣялся видѣть тебя на этом свѣтѣ.
    А узнал я о тебѣ до нелѣпости случайно. В Москвѣ теперь я проѣздом. Живу с Тамочкой и Юрчиком под Одессой.
    По старой привычкѣ купил в кіоскѣ "Красный Спорт". Просматриваю. Гляжу -- фото -- побѣдители Крымской Олимпіады. Такія фотографіи -- их на пятак -- дюжина. А тут почему-то я приглядѣлся... Судьба какая-то ввязалась в это дѣло. Гляжу -- твоя физіономія... Вот так чудеса!.. Ну, я, конечно, сейчас же на почту... Я так рад, что хоть тебя отыскал в этой нелѣпой кашѣ... Гдѣ батька и Вадя -- ума не приложу... Знаешь что, Bobby, -- плюнь на все там -- пріѣзжай ко мнѣ. В такое время плечо к плечу легче воевать с жизнью...
    Ей Богу, пріѣзжай, братик!.."
    Безцѣльный поток моей путанной жизни пріобрѣл ясное направленіе! Нужно было пробраться к брату в Одесскую губернію. К а к пробраться -- дѣло было второстепенное. Как-нибудь уж умудрюсь!..
    Но как радостно было думать о том, что скоро, Бог даст, наступит момент встрѣчи с братом, котораго я уже считал погибшим в водоворотѣ событій, унесших жизнь средняго брата и стерших слѣды отца... 87

    Прощальный салют

    Получить документы на проѣзд в Одессу было очень трудно. Я тщательно придумывал кучу всяких поводов, объясняющих необходимость поѣздки, но только удачно подвернувшійся литр спирта, который я умѣло "презентовал" начальнику своего Всевобуча, дал мнѣ возможность оказаться счастливым обладателем удостовѣренія:
    -- "Предъявитель сего, предсѣдатель Крымскаго Олимпійскаго Комитета, такой-то, командируется в г. Одессу для связи с Юго-Восточным Олимпкомом и ознакомленія с постановкой спорта и допризывной подготовки"...
    Никто и не замѣтил, что в спѣшкѣ выпивки я помѣстил Одессу на восток от Крыма...
    Зная, что за всѣми пристанями установлена слѣжка, я собрал морских скаутов, объяснил им свой план, и в легком спортивном костюмѣ вышел из дома. Ребята, захватив мое немудреное имущество в разное время и разными путями собрались на берегу.
    Когда я благополучно, с видом случайнаго посѣтителя, заранѣе пробрался на пароход, мои моряки, подплыв со стороны моря к пароходу, передали мнѣ мой рюкзак.
    -- Пріѣзжайте опять, дядя Боб!..
    -- Да поскорѣе!..
    -- Будем ждать вас!.. -- раздались снизу из шлюпки дружескіе сердечные голоса.
    -- Если буду жив -- обязательно пріѣду!
    Боцман Боб оттолкнулся веслом от борта, и моряки взялись за весла. Я с грустью слѣдил за удаляющейся шлюпкой, в которой уходили милые моему сердцу ребята, мои маленькіе друзья...
    Вдруг их скорлупка плавно повернулась и стрѣлой стала мчаться мимо борта парохода. Опять все яснѣе видны знакомыя лица, их сильныя увѣренныя движенія... Все ближе...
    -- Суши весла! -- раздалась внезапно четкая команда. Шлюпка плавно заскользила рядом с бортом.
    -- Весла на валек! -- и шесть весел, блестя мокрыми лопастями на южном веселом солнцѣ, застыли вертикально у бортов шлюпки. 88
    Держась за румпель, боцман встал и отдал мнѣ честь. Милые ребята! Они рѣшили еще раз по своему, по морскому, попрощаться со старым начальником и другом.
    Я отвѣтил на привѣт и долго, долго еще не мог оторвать полных непрошенных слез глаз от удаляющейся шлюпки...
    Вот, наконец, плавно прошли мимо бортов парохода пестрые усѣянные бѣлыми домиками берега бухт, бѣлоснѣжныя ступени графской пристани, гранитная колонна с бронзовым орлом -- памятник героической Севастопольской обороны, каменныя твердыни старой Константиновской батареи. Поворот, и мы в открытом морѣ...
    Закончена еще одна глава жизненной книги и глава не из скучных...
    Впереди -- новыя страницы новых глав, полных невѣдомых опасностей, готовности смѣяться и вѣры в будущее...

    Глава II

    Одесская эпопея

    89
       Это было возлѣ рѣчки,
       Гдѣ теперь шумит завод...
       Это было -- Ванька помнит --
       Девятьсот проклятый год...

    ( С о в ѣ т с к а я  п ѣ с е н к а )

    Совѣтскій "мандат"

    Красавица Одесса -- порт мірового значенія -- неузнаваема. Вмѣсто кипучаго оживленія и дѣловой бодрости -- мертвыя улицы и пустынныя пристани... То обстоятельство, что город расположен в 40 километрах от границы, наложило особый отпечаток на дѣятельность мѣстной ЧК -- террор в Одессѣ был особенно силен и безпощаден. Всюду подозрѣвались "сношенія с иностранной буржуазіей" и попытки к бѣгству "в лагерь врагов пролетаріата".
    Как я без труда, но и без всякаго удовольствія, узнал, выѣхать из города без оффиціальнаго пропуска и документов было невозможно, а для того, чтобы попасть к брату, нужно было проѣхать около 200 клм. на поѣздѣ, да еще 40 клм. пройти пѣшком... Рисковать дѣлать такой длинный путь без спеціальных документов было небезопасно. Вездѣ были патрули, заставы, заградительные отряды: край был неспокоен...
    Всѣ эти соображенія заставили меня посѣтить мѣстный Олимпійскій Комитет. Там, пользуясь своим севастопольским мандатом, я завел солидный разговор о проэктѣ проведенія в Одессѣ Олимпіады всего юга Россіи, 90 мелким бисером разсыпался в комплиментах одесскому спорту, беззастѣнчиво врал о том, что, дескать, даже в Москвѣ я слыхал лучшія похвалы Одессѣ, как образцу постановки спорта, и в итогѣ всѣх этих дипломатических ухищреній оказался счастливым обладателем такого мандата: "Такой-то, имя рек, командируется в различные пункты Одесской губерніи для ознакомленія с постановкой спорта... Всѣм военным и гражданским властям предлагается оказывать т. Солоневичу полное содѣйствіе в выполненіи возложенных на него заданій.
    Т. Солоневичу предоставляется право использовать всѣ государственныя средства передвиженія, водныя и сухопутныя, включая паровозы, бронепоѣзда, самолеты, воинскіе эшелоны, грузовой транспорт и пр."...
    Что и требовалось доказать...

    Семья Молчановых

    В полутемном дворѣ каменнаго дома я с трудом нахожу квартиру Молчанова, начальника Одесской дружины скаутов, высланнаго ЧК-ой в Севастополь. На мой стук выходит маленькая старушка с усталым добрым лицом.
    -- Скажите, пожалуйста, здѣсь живет Молчанов?
    -- Здѣсь, здѣсь. Только его дома нѣт.
    -- Да, да. Я знаю. Я привез вам от него поклон из Севастополя.
    -- Ах, вы сами из Севастополя? Заходите, пожалуйста, заходите, -- просіяла старушка, суетливо открывая дверь в комнату. -- Сюда, сюда. Сейчас, вот, и дѣтки придут... Аля, Оля, идите сюда: тут от папы один господин пріѣхал. А вы давно мужа видѣли?
    -- Да, вот, только что, перед самым отъѣздом. Позавчера.
    -- Ну как он там живет? -- тревожно спросила старушка.
    Отвѣтив на вопросы семьи о жизни отца, я в свою очередь стал разспрашивать об Одессѣ.
    Новаго в их разсказах не было ничего. Условія жизни городов той эпохи "военнаго коммунизма" были 91 болѣе или менѣе одинаковы. Частная торговля была запрещена, но аппарат "соціалистическаго снабженія" не мог прокормить городского населенія. Первыя дѣтскія попытки создать "коммунистическое общество" были бы смѣшны, если бы эти опыты не дѣлались над живыми людьми. Совѣтскія столовыя и распредѣленіе по карточкам не могли прокормить людей, поэтому всѣ старались сами как-то найти пути к хлѣбу... В сосѣдних украинских деревнях хлѣб и скот еще был, и горожане везли туда свое послѣднее платье и вымѣнивали его на хлѣб. Болѣе предпріимчивые собирали на берегах соленых лиманов грязную соль и везли ее в деревни, гдѣ без соли гибла скотина и болѣли люди.
    Но все это было нарушеніем принципов "коммунистическаго распредѣленія", и на всѣх станціях стояли заградительные отряды, отбиравшіе послѣднее имущество, людей и реквизировавшіе "излишнее" количество продовольствія.
    -- Так, вот, и мучаемся, -- разсказывала старушка Молчанова. -- Как папу выслали -- мы и понесли вещи на базар. Конечно, если бы можно было самим съѣздить в деревню -- больше бы получили... Но как тут добраться? Сами, вѣроятно, знаете, как теперь ѣздить... Да и нѣкому. Вот, слава Богу, Алик недавно рабочим в порту устроился. Грузит бочки в вагоны. Его пайком и питаемся.
    Я удивленно поглядѣл на юношу. В 17 лѣт работать грузчиком -- непосильное испытаніе для растущаго организма, да еще вдобавок при постоянном недоѣданіи.
    -- Скажите, Аля, а вам развѣ не трудно?
    -- Нѣт, отчего же? -- выпрямился он. -- Другіе тоже вѣдь грузят. Чѣм же я хуже? Справляюсь.
    Его худощавое лицо и блѣдныя губы улыбались увѣренно и бодро. Но глаза старушки, смотрящей на сына, были полны слез.
    -- Что-ж дѣлать, -- тяжелое вздохнула она, наливая чай, настоенный на поджаренных корочках хлѣба. -- Не так думал Аля жизнь строить. Учиться бы еще ему. Он, вы знаете, музыкант талантливый. Профессора ему блестящую карьеру предсказывали... А он в порту за бочками надрывается... Эх, жизнь, жизнь... 92
    -- Ничего, мамулечка, -- пыталась утѣшить дѣвочка. -- Вот, Бог даст, папу скоро обратно пустят. Тогда легче будет...
    Старушка ласково улыбнулась дочери, но с сомнѣніем покачала головой.
    -- Дал бы-то Бог!.. Да не вѣрится что-то... Боюсь я, что, как хохлы говорят: -- "доки солнце взыйде -- роса очи выист"...

    "Тише ѣдешь -- дальше будешь"

    Вечером, при полном напряженіи своих локтей и плеч, я пробился сквозь толпу, осаждавшую вокзал, и добрался до поѣзда.
    Путешествіе в тѣ времена было подвигом, сопряженным с рядом опасностей, начиная с постоянных крушеній, кончая арестами.
    Только полная безвыходность могла заставить человѣка довѣрить свою судьбу желѣзнодорожному вагону.
    В полном соотвѣтствіи с темпами того времени, 200 километров мы ѣхали 2 суток, постоянно останавливаясь и своими силами снабжая паровоз топливом -- старыми шпалами и щитами от снѣжных заносов, валявшимися у полотна. От станціи до маленькаго уѣзднаго городка, гдѣ жил мой брат, пришлось пройти еще 40 клм. по долинѣ рѣки, по сплошному богатому украинскому селу.
    Меньше, чѣм через год, когда я опять проѣзжал этими мѣстами, перед моими глазами прошла другая картина -- обугленныя развалины этих богатых сел... Это были слѣды карательной экспедиціи и артиллеріи, превратившей в пустыню возставшія против власти большевиков села...

    "Там, спина к спинѣ у грота, отражаем мы врага"
    Дж. Лондон

    Уже видны первые домики городка. Несмотря на пройденные 4 десятка километров, я почти бѣгу. Радость встрѣчи с братом вливает новыя силы в утомленное тѣло.
    Кто узнал бы в босоногом человѣкѣ, одѣтом в брючки и рубаху, сшитыя из старых, покрытых пятнами, 93 мѣшков -- блестящаго журналиста и человѣка с высшим юридическим образованіем? По внѣшности вышедшій мнѣ навстрѣчу человѣк был похож на бродягу, пропившаго в кабакѣ остатки своего костюма... Вѣроятно, любой из моих читателей со страхом отшатнулся бы от такой странной фигуры... Но для меня это был мой милый брат, шуткой судьбы оставшійся в живых и заброшенный в дебри Новороссіи...
    Послѣ многих лѣт тревог, опасеній и горя я почувствовал себя крѣпче и спокойнѣе. Что бы ни было впереди -- вмѣстѣ, плечом к плечу, легче будет вести суровую жизненную борьбу...

    Неунывающіе россіяне

    Смѣшно теперь вспоминать, как напрягали мы свою изобрѣтательность, чтобы заработать кусок хлѣба. Конечно, не было и рѣчи о том, чтобы в этом забытом Богом уголкѣ, находящемся в состояніи хаоса и разгрома, брат смог использовать свои писательско-юридическіе таланты, а я -- студенческія познанія.
    Нужно было найти иныя, болѣе подходящія к моменту и рентабельныя занятія, и это нам удалось в достаточно оригинальной формѣ.
    Продумав создавшееся положеніе, мы рѣшили заняться "свободной артистической дѣятельностью", изобразив из себя нѣкоторое подобіе бродячаго цирка.
    "Вооруженные" спортивными костюмами и литром спирта, мы приходили в какое-нибудь село в 2-3 десятках верст от Ананьева, заводили там смазанное спиртом знакомство с мѣстными "вершителями судеб", получали соотвѣтствующее разрѣшеніе, рисовали яркую, сіяющую всѣми цвѣтами радуги афишу и устраивали "вечер".
    В программу вечера для его "политизаціи" вставляли рѣчь какого-нибудь мѣстнаго орателя, мечтавшаго о лаврах Троцкаго, и затѣм приступали к нашему "міровому аттракціону": пѣли, декламировали, показывали незатѣйливые фокусы и, наконец, потрясали нехитрые мозги зрителей "грандіозным гала-спорт представленіем". 94
    В суммѣ я с братом вѣсили под 200 кило, и соотвѣтственно этому наши силовые номера производили фурор. Было здѣсь и подниманіе всяких доморощенных тяжестей, и "разбиваніе камней на грудях", и "адская мельница", и "мост смерти" и прочіе эффекты, вполнѣ достаточные для того, чтобы с избытком удовлетворить не очень изысканныя требованія хохлов.
    Если удавалось -- провоцировали на выступленіе какого-нибудь мѣстнаго силача, который обычно срамился, не зная спеціальных трюков. Послѣ этого мы устраивали схватку "на первенство міра по борьбѣ", с соотвѣтствующими "макаронами" и "грозным ревом разъяренных противников". При хороших сборах мы угощали зрителей на дессерт дополнительным блюдом -- схваткой по боксу в самодѣльных перчатках из брезента, как рашпилем рвавших кожу при случайных ударах по лицу (вѣдь вы, читатель, надѣюсь, не думаете, что мы всерьез массировали лица друг другу!).
    Послѣ всего этого скамейки убирались, гармонист зажаривал залихватскіе танцы, и веселый топот украинских чоботов долгое время сотрясал зал.
    Словом, нами были довольны, а так как плату за вход мы брали не только деньгами, но и, главным образом, натурой -- маслом, мукой, яйцами, крупой, то обычно весь зал был переполнен.
    Послѣ таких выступленій мы тащили домой по мѣшку продовольствія, а бывали даже дни, когда из мѣшка грустно крякали утки или густи и пронзительно протестовала против насилія "поросячья личность"... Такая живность была коллективной платой за посѣщеніе какой-нибудь семьей нашего "грандіознаго вечера смѣха и силы с участіем знаменитых братов-атлетов"...
    Жена моего брата, Тамара, педагог с высшим образованіем, подвергнув соотвѣтствующему "марксистскому анализу экономическую конъюнктуру мѣстнаго рынка", раздобыла рецепт простого мыла, варила его и с большим успѣхом торговала им на базарѣ...
    Частенько я с братом, босые и запыленные, в костюмах, "чуть-чуть" отличавшихся от салонных фраков, возвращаясь из своих походов, проходили со своими 95 мѣшками по пыльной площади базара, гдѣ Тамара, разложив свое мыло на скамеечкѣ, бодро торговалась с хохлушками, вымѣнивая свое производство на всякую снѣдь.
    -- Так це-ж воно не мыло, а якая-сь замазка! -- недовѣрчиво говорили бабы, щупая мыло.
    -- Мыло, Боже-ж ты мій! -- скрывая улыбку, говорили мы, подходя. -- А у селах-то вѣдь нѣт ни кусочка. Подождите, гражданочка, вот мы через часик зайдем -- все у вас заберем. Завтра на село поѣдем -- там с руками оторвут...
    Испугав хохлушек угрозой забрать все мыло, мы уходили домой, а Тамара с сынишкой успѣшно распродовала остатки товара.

    Мораль рабов

    Ярко помнится мнѣ один поздній осенній вечер в нашем маленьком домикѣ. Слабый огонек коптилочки тускло освѣщает нашу бѣдную комнатку. Маленькая желѣзная печурка догорает, и вспыхивающіе в ней послѣдніе блики пламени освѣщают блѣдную мордочку больного племянника.
    Мальчик серьезно болен, а холод уже начинает вползать в комнату.
    Нужен горячій чай, нужно тепло, а топлива нѣт...
    -- Юрчик, мальчик, -- нѣжно говорит Тамара. -- Дай, я тебя своим платком прикрою...
    -- Все равно, мама, мнѣ холодно, -- звучит слабый голосок Юрочки. -- Вот, если бы печечку получше зажечь...
    Измученное лицо матери оборачивается ко мнѣ.
    -- Что-ж дѣлать, Боба? Неужели же больной мальчик так и будет мерзнуть? Давай хоть скамью эту стопим: все равно...
    -- Постой, Мутик. Скамьи хватит только на час. Это не выход.
    -- Боже мой! И Ваня уѣхал!.. Денег нѣт... -- в голосѣ ея слышны слезы. -- Ну, как это мы, трое взрослых людей, не можем заработать, чтобы ребенку хоть тепло было?.. Неужели воровать дрова идти?.. 96
    -- Ничего, мамочка, -- шепчет Юра. -- Я закроюсь получше, может быть, и теплѣй будет. Ты не огорчайся, Мутти. Это я нечаянно попросил печечку. И так обойдется. Ничего...
    Тамара обнимает лежащаго в постели мальчика и беззвучно плачет.
    Я сжал зубы и вышел во двор. Осенній вѣтер рвался в темнотѣ и шумѣл голыми вѣтвями деревьев. Подавленная ярость кипѣла у меня на душѣ.
    Неужели милый мальчуган может погибнуть только от того, что никакое душевное материнское тепло не замѣнит ему горячаго чаю и согрѣтой комнаты. Неужели нормально то, что мы, трое взрослых людей, не можем обезпечить больному мальчику -- даже не книг, не игрушек, не забав, а просто тепла в комнатѣ?...
    Я вышел на улицу. Там, на углу недавно был поставлен большой деревянный щит для наклеиванія совѣтских плакатов. С переполненным злобой сердцем я нажал плечом на щит. Дерево треснуло, и я понес домой охапку топлива.
    Через полчаса ярко пылавшая печка освѣщала оживившуюся мордочку мальчика и радостное лицо Тамары.
    Но на душѣ у меня было тревожно. Первое сознательное воровство жгло мою совѣсть. Но это острое ощущеніе заглушалось другими мощными голосами, звучавшими в глубинѣ души.
    "Ты прав, старина, -- мягко говорил один голос. -- Неужели бы твоя совѣсть была спокойна, если бы мать больного ребенка с а м а пошла на улицу ломать доски? Ты поступил так, как и должен был поступить. Успокойся. Ты украл не у ближняго своего, а у тѣх, кто создал это трагическое положеніе"...
    "Что-ж, так и терпѣть? -- яростно прерывал другой голос. -- Вас всѣх ограбили и продолжают грабить для фанатических опытов, для міровой революціи, а ты должен молчать, терпѣть и бѣдствовать? Что-ж -- бросить жизнь родного мальчика под ноги неумѣлой, жестокой и чуждой тебѣ власти, заставляющей взрослых культурных энергичных людей сидѣть голодными в нетопленной комнатѣ? Власть грабит тебя. Если хочешь 97 остаться живым -- оторви кусок этого награбленнаго обратно"...
    Уже много лѣт позже я, внимательно присматриваясь к окружающему, отмѣтил, что такое отношеніе к совѣтскому государству и его собственности имѣлось вездѣ и среди всѣх слоев населенія.
    "Совѣтская власть -- это не мы, -- казалось, говорили всѣ. -- Это -- чуждая нам сила, которая не признает никаких законов в отношеніи нас. Почему же мы должны быть связанными моральными тормозами в отношеніи к этой безжалостно гнетущей нас силѣ?"...

    Жизнь совѣтская

    Тяжелой была зима 1922 года! Неурожай, террор, реквизиціи, паралич транспорта -- все это несло с собой все обостряющійся голод.
    Одесса, жившая морем и портом, представляла собой пустынный вымирающій город. Вмѣсто электричества, дома освѣщались жестяночками с фитильками-коптилочками, дававшими копоть за 10 свѣчей, а свѣтившими в четверть свѣчи. Воды не хватало. Водонапорная станція, расположенная в 40 километрах от города, на Днѣстрѣ, не работала. И, переселившись в большой город, мы носили воду ведрами за нѣсколько километров из колодцев. Об умываніи и не мечтали: не хватало воды для питья. Топлива почти не было. В каждой комнаткѣ стояло изобрѣтеніе эпохи "военнаго коммунизма" -- жестяная печурка, называвшаяся "временкой" или почему-то "румынкой", -- которую топили случайными матеріалами, начиная от собственной мебели и кончая сосѣдними заборами...
    Изумительные старые парки были вырублены, а дворцы Фонтанов на берегу моря -- разобраны на топливо... Голод сжимал все сильнѣе свои страшныя объятія. Все самое слабое -- старики, дѣти и больные -- вымирали всюду. Но смерть уже не пугала. Нервы притупились. Часто по утрам на улицах приходилось проходить мимо скрюченных фигур, неподвижно лежавших у стѣн домов. Голод и холод прекратили их страданія... 98

    Рука помощи с того свѣта

    Но и в этих ужасающих условіях жизни скаутская семья продолжала собираться и работать. В городѣ было 3 русских отряда и один еврейскій -- "Маккаби".
    Много милых, хотя и голодных, походов, вечеров и праздников провел я среди ребят, отдыхая там от напряженной жизненной борьбы и заряжаясь, как аккумулятор, бодростью и жизнерадостностью неунывающих молодых сердец.
    Однажды, придя поздно вечером домой, послѣ утомительной 12 часовой работы на авто-заводѣ (гдѣ я разбирал автомобильныя кладбища) с пайком -- 1 килограмм чернаго хлѣба на всю семью (это считалось самым первоклассным снабженіем!), я не успѣл еще снять своего грязнаго плаща, как ко мнѣ подбѣжал маленькій племянник.
    -- Дядя Боба, тебѣ тут записочку какую-то принесли!
    -- Тащи ее сюда, великан (он теперь на полголовы выше меня!).
    Мальчуган весело сбѣгал в сосѣднюю комнатку и торжественно принес мнѣ листок бумаги.
    "Б. Л.! -- стояло в ней. -- Вас очень искал какой-то грек Скіапуло, видимо, иностранец, мнѣ ребята об этом передали. Этот грек просил вас зайти к нему по срочному дѣлу в Гранд-Отель".
    В Гранд-Отелѣ меня ждало чудо -- грек-коммерсант привез из Константинополя письмо от О. И. Пантюхова и дар одесским скаутам от константинопольских -- 6 мѣшков муки...
    В мрачной завѣсѣ, отдѣлявшей нас от остального міра, на миг пріоткрылась небольшая трещина. И в эту трещинку проник привѣт и помощь далеких друзей...
    Мука была распредѣлена быстро и справедливо. Были собраны всѣ скауты, и мы, взрослые, дали им самим возможность опредѣлять наиболѣе нуждающихся.
    Сколько мелких, но безконечно трогательных сцен разыгралось при этом честном ребячьем распредѣленіи! Как горячо отстаивали скауты право какого-нибудь сироты на полученіе большей порціи муки! Какой-нибудь малыш, 99 сам постоянно полуголодный, горячо доказывал, что его товарищ по патрулю вот уже нѣскол<ь>ко дней, как почти ничего не ѣл...
    Как радостно было видѣть, как в мѣшечках, наволочках, корзинках или ящиках, с сіяющими лицами понесли скауты драгоцѣнную муку к себѣ домой...

    Люди -- звѣри

    Нашлись люди с волчьими сердцами и каменной совѣстью, которые подняли руку на одного нашего мальчика, отняв у него пуд муки, полученный им из отряда...
    Тяжела была жизнь семьи Аркаши. Его отец, красноармеец, погиб в гражданскую войну. Мать, преждевременно состарившаяся и больная, была вынуждена заняться трудной и грязной работой -- собирала кости и тряпки для бумажных фабрик...
    Аркаша хорошо учился и горячо был привязан к своему отряду. Его тяжелое положеніе было извѣстно всѣм, и он получил муку в первую очередь.
    -- Уж как мы рады-то с Аркашей были, когда он принес домой мѣшок муки! -- разсказывала потом бѣдная старушка. -- Вот, дай Бог здоровья и счастья добрым людям!.. Не забыли вѣдь, как мы тут мучаемся. Помогли... Ну, напекли вечерком мы с ним коржиков и поужинали. Вѣрите, -- за много, много мѣсяцев в первый раз сыты были... А утром раненько, Аркаша еще спал, ушла я на работу. А потом... Боже мой!.. -- дальше она не могла говорить, и слезы градом начинали катиться из ея глаз.
    Днем мальчика нашли на кровати полумертвым. Может быть, он кричал. Может быть, боролся за свой драгоцѣнный мѣшок муки. Кто скажет?
    Нѣсколько ударов желѣзной палки проломили ему голову, и капли крови брызнули высоко на бѣлую стѣну...
    Больше мѣсяца боролся в больницѣ молодой организм Аркаши со смертью. Всѣ ждали, что, может быть, он придет в себя и назовет убійц. Но он так и умер без сознанія, унося с собой в могилу имена людей-звѣрей.
    -- Скажите, пожалуйста, -- удивленно спрашивал 100 меня старик-врач, -- ч т о ` -- у этого Аркаши много родных, или что? Каждый день регулярно заходят мальчики и дѣвочки, справляются о здоровьи, интересуются -- не нужно ли чего... Нѣсколько раз, -- растроганно улыбаясь, добавил он, -- даже хлѣба и молока откуда-то приносили... А сами-то, видно, тоже из бѣдняков. Откуда у него столько друзей?

    Послѣднее прости

    Бѣдный деревянный гроб, покрытый желтым скаутским флагом... Могильная яма уже ждет... Со всѣх сторон высятся наши знамена. Почти 200 человѣк собралось отдать послѣдній долг погибшему маленькому брату...
    Знамена склоняются к гробу... Глубокій старик священник с серебристо-сѣдой бородой, раньше удивленно оглядывавшій стройные ряды патрулей, видя их сосредоточенныя печальныя лица, с особенным чувством произносит послѣднія слова панихиды. Тихо звучат слова церковных пѣснопѣній...
    Глухо в подавленном молчаніи стукают о гробовую крышку первые комки земли... Каждый скаут, медленно проходя мимо могилы, наклоняется и бросает горсть земли в открытую яму.
    Идут и идут патрули и отряды... Кажется, что стоящим с лопатами рабочим и не придется досыпать земли на свѣжую могилу...
    Послѣдними уходили мы, старшіе.
    -- Погодите минуточку, -- тихо говоритъ, останавливая насъ, священникъ. -- Мнѣ хочется сказать вамъ два слова... Много видалъ я на своемъ вѣку... Много и горя у могильных холмов, но, знаете, этих минут я никогда не забуду. Пусть Господь Бог ниспошлет вам счастья и успѣха в вашей работѣ с дѣтьми...
    Мы всѣ склоняемся под благословляющей рукой старика.

    Печаль, которая спаивает

    В штаб-квартирѣ слободки Романовки собрались всѣ отряды. Не слышно обычнаго смѣха и шума: мы только 101 что проводили в послѣдній путь нашего брата и впечатлѣніями от похорон полны души всѣх.
    Вот все замолкло, и в тишинѣ звучат торжественные и рыдающіе звуки нашей скаутской похоронной пѣсни:

    "Мы тебя хоронили душистой весной",

    -- тихо запѣвают тоненькіе печальные голоса дѣвочек...

    "Распускалась сирень и цвѣли тополя"...

    Пѣсня не крѣпнет и не гремит. Так же тихо, мягко и задумчиво поет хор:

    "Из-за дальних крестов, из-за кружев вѣтвей
    Вѣтерок доносил пѣснопѣній слова,
    Вмѣстѣ с запахом пряным родимых полей.
    Чуть шептались цвѣты, да дремала трава"...

    Льются знакомые звуки, и у каждаго в памяти проходит картина послѣдняго прощанія с милым Аркашей... И кажется, что веселая рожица безвременно погибшаго по-прежнему среди нас, и удар по нашей семьѣ был только сном... А пѣсня все льется...
    Пройдут года и десятилѣтія, но звуки этой пѣсни всегда будут связаны с воспоминаніями об этих торжественно печальных минутах.
    Пѣсня растет, ширится, крѣпнет. Чистые звонкіе голоса дѣвочек уже начинают тонуть в низких сильных звуках мужских молодых голосов, и в этой крѣпнущей мощи пѣсни слышится опять просыпающаяся послѣ минут печали бодрость, вѣра в себя и нашу молодую семью...

    "...На зеленом кладбищѣ нашел ты покой...
    Да, ты можешь сказать -- "я всегда был готов!"
    Спи же, милый наш скаут, спи, наш брат дорого`й"...

    Предательскія слезинки ползут по щекам. Сейчас у всѣх нас -- одно сердце, опечаленное прошедшей картиной похорон и просвѣтленное чувством общаго горя. 102

    Инженеры душ

    Первыя столкновенія

    -- Прямо обидно думать, что нас оттуда выгонят, как какой-то вредный элемент, -- с сердитым выраженіем лица говорил Владимір Иванович, начальник отряда в желѣзнодорожном поселкѣ... -- Вѣдь, вы подумайте, Борис Лукьяныч, пріют этот почти совсѣм разваливался. Персонал поуходил, имущество было разворовано, почти всѣ ребята разбѣжались кто куда... Это было год тому назад, когда мы приняли, так сказать, "шефство" над этим пріютом...
    -- А работы-то пріюту, вѣроятно, было по горло?
    -- Ну еще бы. Голод, да "высокополезная дѣятельность" ВЧК так и подсыпали сирот. А тут еще с сѣвера, гдѣ еще голоднѣе, да с Волги, гдѣ говорят уже людоѣдство пошло, масса безпризорников нахлынуло... Ну, мы и взялись помогать пріюту. Распредѣлили шефство патрулей, скаутмасторов, и работа, знаете, как-то наладилась.
    -- А чѣм вы с ними занимались?
    -- Да выдумывали, что могли -- и походы, и экскурсіи, и игры, и занятія. Читки постоянныя устраивали, неграмотность ликвидировали, вечера, пьески ставили, праздники, состязанія... Мало ли что?
    -- А знаете что? -- оживленно добавил Владимір Иванович, довольным жестом оглаживая свою бороду. -- Ей Богу, там много хороших ребят оказалось. А нѣкоторые -- так прямо молодцы. Один, вы помните, черный такой, на цыганенка похож, так он прямо героем себя показал: на пожарѣ ребенка из огня вытащил.
    -- Помню. Этот, со скаутской медалью? Лѣт 14?
    -- Да, да. Как раз пожар был, два дома горѣло. Мы успѣли собрать почти весь отряд, хоть и ночь была -- система экстренных сборов у нас образцовая. И помогали там, чѣм можем. Ну, там, знаете, цѣпью публику сдерживали, вещи охраняли, воду качали -- в общем, работа извѣстная: вездѣ, гдѣ нужно, помочь. Так этот чертенок, -- с радостной и гордой улыбкой продолжал учитель, 103 -- в самый горящій дом пролѣз, и ребенка оттуда вытащил. Обгорѣл, бѣдняга, здорово, но зато какое торжество было, когда Митькѣ медаль за спасеніе погибающих давали!..
    -- Ну, хорошо, Владимір Иваныч. А почему теперь-то ваше положеніе ухудшилось?
    -- Да, вот, Райком Комсомола хочет нас выставить из пріюта.
    -- Чего это он?
    -- Да, вот, видите, "вредное вліяніе" выискал. Как-то на днях он своего политрука туда послал. Ну, видно, тот паренек оказался неопытный и давай говорить о том, что де, совѣтская власть, мол, своя, родная, заботится и болѣет, де, нуждами дѣтей, ну и так далѣе, как на митингѣ, гдѣ никто, конечно, пикнуть не смѣет. Ну, тут скандал и вышел. Ребята в пріютѣ, знаете сами народ отчаянный: прошли, как говорят, огонь и воду и мѣдныя трубы и чортовы зубы. Они-то уж видали больше, чѣм кто-либо, что в странѣ надѣлала "родная власть". Они-то больше всѣх и пострадали... Им, безпризорникам-то что стѣсняться! С них взятки -- гладки... Они и давай крыть политрука: а почему хлѣба нѣт, а почему голод, а почему одѣваться не во что, а почему отцы поразстрѣляны... Не обошлось дѣло, конечно, и без крѣпких слов. А уж будьте покойны, эти ребята ругаться умѣют -- прямо артисты. Ну, тут с комсомольцем этим такое поднялось, что небу жарко стало. Парнишка едва ноги унес. Хотя из нас, к счастью, никто на докладѣ не был, но вѣдь нужно же во всѣх коммунистических неудачах находить "классоваго врага". А уж чего проще -- свалить весь скандал на скаутов. Как же "контр-революціонное вліяніе"... И вот теперь Комсомол требует, чтобы никто из скаутов больше в пріютѣ не работал. Обидно -- прямо сказать нельзя. Ребята уже сроднились с этой работой. Все налажено, и результаты были хорошіе. А тут вот тебѣ и на!..
    Нескрываемое огорченіе было написано на добром лицѣ стараго учителя. 104

    Песчинка под колесами революціи

    Большой старый дом, полуразрушенный и ободранный. Выбитыя стекла замѣнены фанерой или просто заткнуты тряпками. За высоким забором шум, крики и смѣх. Владимір Иванович насторажавается.
    -- Что это там у них?
    Но в этот момент до нашего слуха доносится свисток, и лицо его проясняется.
    -- А... а. Вѣрно, в баскет-бол играют.
    Мы проходим под воротами, над которыми висит покосившаяся вывѣска: "Дѣтскій дом имени товарища Н. К. Крупской", и входим во двор.
    На широкой площадкѣ, дѣйствительно, идет горячая игра. Несмотря на холодную погоду, ребята с азартом гоняются за прихотливо прыгающим на неровной почвѣ мячом.
    Русскій мальчик, выброшенный на улицу вихрем революціи.

    Около нас собирается кучка ребят с худенькими лицами, одѣтых в самыя разноцвѣтныя лохмотья.
    -- Как, Владимір Ваныч -- в поход скоро пойдем?
    -- А к лѣту лодка будет?
    -- А у нас двое новеньких -- сегодня как раз с осей сняли, да к нам...
    -- Ладно, ладно, молодцы, -- добродушно говорит 105 учитель. -- Устроим, все устроим. А гдѣ Екатерина Петровна?
    -- Завѣдующая? А она в складѣ. Сегодня платье пришло, так они там разбирают...
    -- Старое солдатское обмундированіе, -- важно объясняет один из мальчиков.
    -- Почем ты знаешь? -- обрывает его другой. -- А может, с разстрѣлянных -- прямо с Чеки...
    -- Борис Лукьянович, я пойду пока потолкую с завѣдующей, хотя по моему это и безнадежно. А вы пока здѣсь на игру посмотрите. Вот, кстати, и Митя идет. Митя, вали сюда!
    Митя обернулся на зов и, узнав нас, весело подбѣжал. Это был высокій крѣпкій мальчик с некрасивым, но смѣлым и открытым лицом. Густая шапка растрепанных черных волос покрывала его голову. На нем была одѣта старая военная гимнастерка с разноцвѣтными заплатками, полуистлѣвшая от времени, и сѣрые штаны с бахромой внизу.
    -- Здорово, Митя, -- ласково сказал учитель. -- Ну, как живешь? А гдѣ-ж твоя медаль?
    -- Как же! Буду я ее все время носить! -- серьезно отвѣтил он. -- Еще потеряешь...
    -- Ну, а гдѣ-ж она?
    Мальчик замялся.
    -- Да я ее спрятал.
    -- Буде врать-то, Митька, -- с дружеской насмѣшкой ввернул один из его товарищей. -- Что это ты, как красная дѣвица, штучки строишь? Знаете, Владимір Ваныч, он свою медаль-то в рубаху зашил.
    -- Ну, а тебѣ-то какое дѣло, баба болтливая? -- заворчал на него Митька, чтобы скрыть свое смущеніе.
    Владимір Иванович засмѣялся.
    -- Ничего, Митя! А развѣ въ рубахѣ сохраннѣе?
    -- А как же? Конечно! Медаль-то завсегда при мнѣ.
    -- А ночью? -- спросил я.
    -- Ночью? -- удивился вопросу Митька. -- Ну и ночью ясно, тоже. А как же иначе?
    -- Постой-ка. Рубашку-то ты снимаешь на ночь? -- объяснил я свой вопрос. 106
    -- Снимать? А спать-то в чем?
    -- А в бѣльѣ?
    -- Эва, бѣлье! -- невесело усмѣхнулся Митька. -- Мы забыли, как оно, бѣлье-то, выглядит, да с чѣм его ѣдят... Мы вѣдь, как елки: зимой и лѣтом все одним цвѣтом. У меня, кромѣ как одна эта рубаха -- ничего больше и нѣт...

    Обыкновенная исторія...

    Площадка гудѣла криками и смѣхом. Подзадориванія и замѣчанія неслись со всѣх сторон. Игра становилась все оживленнѣе. Могучій импульс игры владѣл всѣми: и участниками, и зрителями.
    Эти ребята, дни которых проходили в тюрьмах, на базарах, под заборами, в канализаціонных трубах, на улицах, под вагонами, в воровствѣ, картежной игрѣ, пьянствѣ -- всѣ эти ребята сбросили теперь личину своей преждевременной троттуарной зрѣлости и превратились в смѣющихся играющих дѣтей...
    Я стоял с Митей у края площадки и с интересом смотрѣл на его живое лицо, на котором тѣнями смѣнялись чувства зрителя -- одобреніе и насмѣшка, восторг и досада...
    -- Слушай, Митя, -- спросил я. -- Как это ты попал сюда?
    Он не сразу понял вопрос и недоумѣвающе посмотри на меня.
    -- Куда это?
    -- Да, вот, сюда, в дѣтдом.
    -- Сюда-то? Да с тюрьмы, -- просто отвѣтил он.
    -- Ну, а в тюрьму?
    -- В тюрьму? -- медленно переспросил мальчик, лицо его помрачнѣло. -- Длинно говорить. Да и вам зачѣм? -- и его глаза пытливо заглянули в мои.
    Видимо, он прочел в них не одно любопытство, ибо болѣе довѣрчиво продолжал:
    -- Да что-ж -- дѣло обычное... Папка-то у меня -- старый рабочій, слесарь. Так с год назад его мобилизнули в деревню. Как это... ну, кампанію какую-то, что ли, 107 проводить... Уж я и не знаю точно... Ну, а там как раз возстаніе было. Крестьяне взбунтовали, что-ли... Словом, видно, убили там его, папку-то моего. Пропал... -- Мальчик промолчал нѣсколько секунд. -- Жалко было. Хорошій он был. Не бил никогда. Ладно жили... -- Ну, а послѣ житуха-то у нас совсѣм плохая пошла. Мамка-то у меня больная, а братишка совсѣм еще маленькій... Хлѣба не было. Перемогались мы сперва как-то, а потом совсѣм застопорили. Ну, а я -- как старшій дома был. Должон же я был что сдѣлать? -- вопросительно сказал Митя, и что-то рѣшительное и смѣлое прозвучало в его голосѣ. -- Что-ж, так и подыхать мамкѣ, да Ванькѣ с голоду? Нѣт уж! Ну, значит, и пошел я воровать... Что-ж было иначе дѣлать?.. Да, вот, еще молодой был, не умѣл. На первом же дѣлѣ и засыпался...5) Привели меня в милицію, пустили юшку6) с лица и в тюрьму. Мѣсяца два сидѣл я вмѣстѣ с ворами. Они меня всему научили... Ну, думаю, вот, теперь выйду на волю -- теперь уж Ванька, да матка не пропадут! Я их сумѣю прокормить! Ученый уже... Выпустили меня, значит, из тюрьмы, да в дѣтдом и загнали. Не этот, а там, у вокзала, другой... Как первая ночь, так я, ясно, и смылся. Из окна на крышу, да по водосточной трубѣ... Дѣло плевое. Послѣ тюремной голодухи был я легкій, как шкилет... Бѣгу, я, значит, домой полным ходом, ног под собой не слышу, хочу скорѣе мамку повидать. Подбѣгаю к нашему домику, гляжу -- Боже-ж ты мой! -- а там окна досками забиты. Что такое? Я в дом -- дверь закрыта. Стучал, стучал -- никого. Я -- к сосѣдям -- хорошіе люди были. А тѣ: давно говорят, Митенька, твоих-то на погост свезли... С голодухи померли...

    5 Попался.

    6 Кровь.

    Голос мальчика прервался, и его загорѣлое лицо передернулось.
    -- А потом, что-ж разсказывать-то? -- тихо закончил он. -- Опять на улицу, да на воровство. Из тюрьмы в тюрьму. Оттуда в какой-нибудь дѣтдом заберут. Убѣжишь, конечно, засыпешься опять, и опять та же волынка начинается. Уж такая, значит, планида... 108
    -- А отсюда не убѣжал?
    -- Хотѣл было спервоначалу -- для нас вѣдь это дѣло привычное: удрать-то. Да, вот, Владим Ваныч со своими ребятами понравились мнѣ. Хорошіе, душевные люди. Да тут еще, вот, медаль эту заслужил на пожарѣ. Как-то теперь уж и не тянет на улицу...
    -- Ну, а если скауты уйдут из дѣтдома?
    -- Уйдут? -- Глаза Мити с подозрѣніем поднялись на меня. -- С чего им уходить-то?
    -- Мало-ли что может случиться!
    Лицо мальчика вдруг вспыхнуло раздраженіем.
    -- А, может, тот хрѣн комсомольскій нажаловался? С него, сукина сына, это станется. Вишь, вздумал нас обхаживать! Наша власть, мол, родная, заботливая. Небось, -- злобно вырвалось у него, -- как моя мамка с голоду помирала, так никто не помог!.. А теперь -- "заботливая"... Как-же!.. Нѣт уж... Если Владим Ваныч уйдет, то я и часу здѣсь не пробуду. Чорт с ними... Но если я узнаю ч т о ` про этого комсомольца, да что это его дѣло, -- с холодной угрозой сказал Митя, -- будет он у меня бѣдненькій... Я ему за все отплачу...

    Это вам не носорог!..

    Африканская Уганда

    Когда я вспоминаю прошедшіе годы и всѣ тѣ случаи и приключенія, которыми судьба щедрой рукой расцвѣтила мой жизненный путь, я невольно улыбаюсь. Вѣдь -- описать их -- не повѣрят. Скажут -- "это невѣроятно. Это похоже на дешевый бульварный фантастическій роман, из котораго выдернута романтика любовных сцен"...
    Ладно... Я понимаю это и не пытаюсь здѣсь описывать всѣх моих "совѣтских приключеній". Обстановка, в которой я жил всѣ эти годы, бывает раз в нѣсколько столѣтій. И человѣку, волей судеб избавленному от хаоса и бурь, лавиной кипящих в такую эпоху, никогда не понять возможности самых невѣроятных ситуацій.
    Если, Бог даст, мнѣ суждено сдѣлаться... гм... гм ... 109 знаменитым писателем, біографія котораго будет интересовать мір, -- тогда уж я опишу полностью, без сокращеній, весь тот пестрый и неправдоподобный фильм, который промелькнул на моем жизненном экранѣ в эти незабываемые годы...
    Хорошо это было старому славному президенту Roosevelt'y описывать свои охотничьи приключенія гдѣ-нибудь в дебрях тропической Африки, в Угандѣ. Одно удовольствіе, ей Богу!..
    Вот, летит это на него с опущенной, готовой для сокрушительнаго удара головой громадный носорог... Страшный момент! Сердце читателя замирает... Еще секунда и... Но в руках хладнокровнаго президента слоновый штуцер, провѣренный и смертоносный... и... happy end. И голова носорога теперь улыбается (поскольку это вообще для носорога возможно) в залѣ Бѣлаго Дома...
    Но даже если бы, паче чаянія, этот end был бы unhappy, то (да простит мнѣ память большого человѣка) смерть в диких джунглях от рога достойнаго противника, боровшагося на почти равных правах -- (сила и рог, против смѣлости и пули) -- не так уж и обидна.
    Но погибнуть в подвалѣ ЧК от руки пьянаго палача, идти вниз по ступенькам с замирающим сердцем, ожидая послѣдняго неслышнаго удара пули в затылок, умереть, не чувствуя вины, беззвѣстно погибнуть на зарѣ жизни... Б-р-р-р... Это менѣе поэтично и много хуже охоты на Угандѣ...

    Одесская Уганда

    Разскажу вам мимоходом, как выкручивался я (без штуцера), когда в Одессѣ глаз ЧК (голова носорога) был совсѣм рядом.
    Как-то на работѣ по разборкѣ автомобильных кладбищ я стал замѣчать какое-то необычное вниманіе к себѣ каких-то подозрительных людей. А такая внезапная любовь и дружба чужих людей в совѣтской жизни всегда наводит на нѣкоторыя непріятныя размышленія. 110 Даже и в тѣ годы у меня начало вырабатываться этакое чутье, "совѣтскій глаз и нюх", который позволяет безошибочно опредѣлять в окружающем все, что пахнет приближеніем милаго рога -- сердечнаго дружка -- ЧК. И вот эта непрошенная любовь запахла чѣм-то нехорошим...
    Нужно было, не ожидая удара, уйти в сторону, ибо ВЧК, как и носорог, в тѣ времена была свирѣпа, но немного слѣпа. Уйдя во`-время с ея дороги, можно было избѣжать ея любви и гнѣва...
    Словом, я рѣшил немедленно бросить работу на заводѣ и стал искать себѣ новых пастбищ для прокормленія.

    Восьмипудовый спаситель

    Как-то иду я по улицѣ и догоняю какую-то шкапообразную могучую фигуру, медленно шествующую среди кучки почтительно выпучивших глаза мальчуганов. "Словно линкор среди экскорта эсминцев", мелькнуло у меня шутливое сравненіе. Но вот шкаф повернул голову, и рыжіе топорчащіеся усы направились в мою сторону...
    -- Ба... Максимыч!..
    Дѣйствительно, это был "сам" Иван Максимыч Поддубный, краса и гордость русскаго спорта, троекратный чемпіон міра, страшный казак-борец, когда-то кумир парижской толпы...
    -- Иван Максимыч! Каким вѣтром занесло вас сюда?
    -- А... а... Это ты, Борис? Здравствуй, здравствуй... Какими вѣтрами спрашиваешь? Да этими проклятыми, совѣтскими, что-б им ни дна, ни покрышки не было...
    Толстое лицо Максимыча было мрачно.
    -- Да что случилось, Иван Максимыч?
    -- Случилось, случилось, -- проворчал гигант. -- На улицу на старости лѣт выкинули. Вот что случилось... Буржуя тоже нашли, врага... И домик, и клочек земли отобрали, сукины дѣти... Сколько лѣт деньгу копил. Вот, думаю, хоть старость-то спокойно проживу. Довольно старику по міру ѣздить, лопатки гранить, ковры в цирках протирать... Да нѣт, вишь... Буржуй, помѣщик, кровопивец, враг трудового народу. Всяко обозвали... А хиба-ж я сам не хрестьянин, казак?.. "Катись, говорят, старый хрѣн, к чортовой матери"... Ну, и выгнали... 111
    -- Ну, а здѣсь в Одессѣ-то вы как очутились?
    -- Да, вот, думаю чемпіонат соорудить. Надо-ж чѣм-то жить...
    -- Слушайте, Иван Максимыч, спаситель мой возьмите меня к себѣ в чемпіонат!
    Максимыч удивленно покосился на меня.
    -- Тебя? Так ты же-ж интеллигент! Хоть ты парень здоровый и к борьбѣ подходящій, да развѣ-ж ты захочешь циркачем стать?..

    Я превращаюсь в австралійца

    Через 2 недѣли на тумбах для афиш висѣли громадные плакаты:
    "Настоящій международный чемпіонат французской борьбы" и особо жирными буквами, как особая приманка (послѣ имени Поддубнаго, конечно):
    "Впервые в Россіи выступает чемпіон Австраліи, Боб Кальве, проѣздом из Сиднея в Москву".
    Так, с помощью Максимыча я превратился в "чемпіона Австраліи" (да простят мнѣ это жульничество настоящіе чемпіоны настоящей Австраліи).
    В своем американском пальто, скаутской шляпѣ, золотых очках, я с важным и надменным видом появлялся в театрѣ и с успѣхом изображал знатнаго иностранца, владѣющаго толлько "австралійским языком". Для переговоров со мной из публики вызвали переводчика (в Одессѣ, портовом городѣ, многіе владѣли англійским языком), и вся эта процедура переговоров с человѣком, который, как комета, явился сюда из чудесной дали и скоро безслѣдно растает за границей нашего маленькаго задавленнаго мірка, -- чрезвычайно интриговала зрителей.
    Почти 2 мѣсяца играл я роль австралійца, успѣшно избѣгая щупальцев ЧК и не возбуждая ничьих подозрѣній, но все же, в концѣ концов, ошибся...
    Что-ж дѣлать -- "конь о четырех ногах и то спотыкается"...

    На рингѣ

    Горячая, помню, была схватка! Сошлись почти равныя силы, подстегнутыя самолюбіем и жаждой побѣды. 112 Мой противник, "Чемпіон міра легкаго вѣса" Канеп, допустил недавно в отношеніи меня нетоварищескую выходку, и свѣдѣнія о нашей стычкѣ неуловимыми путями проникли в среду любителей борьбы.
    В афишах громадными буквами стояло: "Реванш Канеп--Кальве", и в тот день зал был полон. И когда, в результатѣ напряженной борьбы, на 49 минутѣ, поддалась под моим нажимом живая арка тѣла моего противника, рѣзко прозвучал свисток арбитра и под грохот апплодисментов я, пошатываясь, направился за кулисы, грузная лапа Максимыча восторженно шлепнула меня по спинѣ:
    -- Вот эта да... Молодец, Боб. Поздравляю. Tour de hanche, что надо. Ей Богу, здорово!..
    Я взглянул в его добродушную физіономію с торчащими усами и... забыл, что я австраліец и что кругом меня любопытныя уши.
    -- Спасибо, Максимыч, на добром словѣ, -- отвѣтил я на чистѣйшем русском діалектѣ. -- Ваша похвала -- высокая марка! Спасибо...
    Тайна моего "австралійскаго происхожденія" была выдана.
    Эта оплошность стоила мнѣ лишняго ареста, к счастью, закончившагося только нѣсколькими часами тревоги...
    "Не зѣвай", сказано в Писаніи...

    Из австралійца я превращаюсь в американца

    В хроникѣ мѣстной газеты появились строчки:
    "В Одессу пріѣхал представитель американской организаціи помощи русским голодающим. В ближайшее время предполагается открытіе спеціальных учрежденій"...
    Я прочел эту замѣтку с живѣйшим интересом. Как раз недавно я вернулся с поѣздки с групной борцов по селам Украины, но привезенные мной запасы продовольствія уже изсякали. Нужно было думать, "крутить голову", как говорят в Одессѣ, над дальнѣйшими перспективами.
    На слѣдующій день, отдѣтый в лучшее платье, какое 113 только я смог достать у сосѣдей, я важно входил в подъѣзд гостильницы.
    -- Вам куда, товарищ? -- с подозрѣніем глядя на меня, спросил какой-то субъект, явно чекист<с>каго вида, дежурившій в вестибюлѣ.
    -- У меня дѣло к Mr. Nobody! -- отвѣтил я по англійски с наивозможнѣйшей небрежностью и с самым американским акцентом, который только мнѣ удалось съимпровизировать.
    -- Нельзя, товарищ! Возьмите пропуск в ГПУ! -- рѣшительно по русски заявил чекист.
    -- Я не понимаю ваших дурацких правил, -- по-прежнему по англійски, но уже раздраженным тоном отвѣтил я, продолжая двигаться вперед.
    Чекист заслонил мнѣ дорогу.
    -- Сказано, нельзя. Значит, нельзя. Мнѣ без пропуска не ведено пущать.
    Тогда я инсценировал вспышку бѣшенства. Лицо у меня исказилось. Из кармана я выхватил приготовленную книжечку в новом переплетѣ, похожем на иностранный паспорт, и, махая им перед носом растерявшагося чекиста и фыркая ему в лицо, кричал:
    -- Что вы тут мнѣ говорите! Я американец. Видите? Чорт бы драл ваши дурацкія правила. Американец, понимаете, американец!
    Слово "американец" вмѣстѣ с переплетом книжки и моим напором ошеломили моего цербера. Он невольно посторонился, и я шагнул вперед. Когда я собирался постучать в двери комнаты, занятой американцем, оттуда стремительно вышел высокій человѣк, чисто выбритый, с розовыми щеками и спокойными властными глазами. Весь облик этого человѣка говорил, что это не липовый австраліец моего типа, а настоящій иностранец.
    -- Вы -- M-r Hynes? -- спросил я.
    -- Да. В чем дѣло? -- быстро отвѣтил высокій человѣк.
    -- Я слыхал, что здѣсь, в Одессѣ будет отдѣленіе АРА. Хотѣл бы предложить свои услуги в качествѣ сотрудника. 114
    Быстрые глаза американца скользнули по моей фигурѣ и лицу.
    -- А кто вы такой?
    -- Я начальник русских скаутов и борец.
    -- Ладно, -- коротко сказал он. -- Koblenz, -- повернулся он к низенькому человѣчку, появившемуся за ним. -- Запишите...

    Фея-спасительница

    Через 2 недѣли я получил письмо со штампом American Relief Administration.
    "Мистер Солоневич приглашается зайти в контору, Пушкинская 37, к 12 часам дня."
    Ровно в 12 часов я был в конторѣ, а еще через 5 минут -- сотрудником АРА.
    Исторія уже достаточно освѣтила громадную роль ARA в спасеніи милліонов русских людей от голодной смерти.
    Общественное мнѣніе великаго народа не осталось равнодушным к страданіям и гибели человѣческих существ. Перед ужасами голода на задній план отошли политическія причины бѣдствія. Пусть неизмѣримо виновна совѣтская власть в разрухѣ и неурожаѣ, но мысль о десятках милліонов умирающих людей всколыхнула лучшія чувства других милліонов, живших в иных условіях на другой половинѣ земного шара... Люди послѣ безсмысленных ужасов міровой бойни на миг вспомнили, что они братья...
    И помощь пришла.
    Нам, жившим в городѣ, гдѣ мертвецы валялись на улицах и о трагической судьбѣ многих семей узнавали только тогда, когда зловоніе от трупов достигало сосѣдних квартир, нам -- молніеносное развертываніе громадной работы, широкая благотворительность, помощь дѣтям и больным -- все это казалось подлинным чудом, появленіем феи-спасительницы на краю пропасти...
    И имя АРА русскій народ всегда будет вспоминать с глубоким благоговѣніем и благодарностью... 115

    Самопомощь

    Дѣятельность АРА все расширялась. Один за одним приходили из-за океана большіе пароходы с драгоцѣнным продовольствіем, и наши склады и конторы жили кипучей жизнью. Для нас это не была только "служба". В условіях совѣтской жизни -- это была дѣятельность, доставлявшая моральное удовлетвореніе, и каждый из "арійцев" вкладывал в работу всю свою энергію.
    С помощью сына Молчанова, Али, удалось из скаутов и соколов сорганизовать спеціальную артель по перевозкѣ посылок на дом, и в конторах разом до нуля упало воровство и пропажа чудесно прибывающих продуктов.
    Потом, учтя, что совѣтская оффиціальная почта доставляет извѣщенія о прибытіи посылок получателям только через нѣсколько дней, мы создали свою скаут-почту на велосипедах.
    Ребята отдались своей работѣ с энтузіазмом. Развозя эти извѣщенія АРА во всѣ уголки города, они имѣли возможность непосредственно сталкиваться с вопіющей нуждой и сигнализировать о ней.
    Появленіе велосипедиста с повѣсткой о полученіи почти всегда являлось спасеніем от голода. И часто скауты, с трудом найдя требуемый адрес, заставали там умирающих от голода людей. Не раз бывали трагическіе случаи, когда радостное извѣщеніе уже опаздывало. В квартирѣ лежали мертвецы...
    Исполняя директиву АРА, скауты напрягали всѣ свои "слѣдопытскія" наклонности в отысканіи умирающих от голода людей и рапортовали об этом директору. И какое было торжество, когда они могли сообщить погибающим людям о неожиданной помощи!
    Как радостно было работать и знать, что этот неустанный труд несет с собой помощь и поддержку несчастным!
    И скауты были вѣрными помощниками феѣ-спасительницѣ -- АРА... 116

    Нѣчто "характерное"

    -- Алло, мистер Солоневич. Будьте добры, покажите нашим ребятам город. Они только что прибыли на миноносцѣ и хотят проѣхать посмотрѣть что-нибудь.
    Низенькій, миніатюрный американец Гаррис глядит на меня умоляюще.
    -- Сами понимаете -- гости. А я занят дьявольски... Уж, пожалуйста...
    На Пушкинской улицѣ у входа в контору АРА стоит большой Ролл-Ройс. Около него четверо американских морских офицеров -- высоких, широкоплечих, румяных, чисто выбритых... От них несет духами и запахом хорошаго коньяка.
    За рулем машины мой хорошій пріятель, отчаянная голова, Скрипкин. Он, знаю, прокатит на славу..
    -- Так что-ж вам, господа, показать?
    -- Да что-нибудь экстраординарное... -- небрежно растягивает слова капитан, вынимая золотой портсигар. -- Что-нибудь характерное для вашей совѣтской страны...
    Что для него, этого капитана, -- наша страна, наши бѣдствія, наш голод и смерти? Он здѣсь проѣздом. Турист, который хочет видѣть "самое характерное".
    Злобная мысль мелькает у меня. Ладно!...
    Я усаживаюсь вмѣстѣ с шоффером.
    -- Ну, Скрипкин, -- газуй, брат, на кладбище... Туда, с задняго хода!..
    Скрипкин сперва недоумѣвающе смотрит на меня, а потом злорадно ухмыляется.
    -- Вот это да... Для протрезвленія буржуйских мозгов? Это дѣло!..
    На дворѣ градуса два мороза. Стекла машины запотѣли. Впрочем, офицеры и не смотрят на мелькающія картины...
    Умѣло и точно проѣзжает машина на узеньким тропинкам. Послѣдній мягкій толчок.
    Я раскрываю дверцы.
    -- Пожалуйста, господа!
    "ИЗДЕРЖКИ РЕВОЛЮЦІИ" Из архива Foto UdSSR (Nibelungen Verlag)

    Перед нами безформенная груда сотен человѣческих тѣл, сложенных чѣм-то вродѣ штабелей. Обнаженные 117 118 трупы покрыты тонким слоем снѣга, раскиданные воронами и собаками. Желтыя и синія руки и ноги высовываются из кучи во всѣ стороны. Ближе к нам из под снѣга каким-то жестом отчаянія и проклятья торчит темная рука с судорожно растопыренными пальцами...
    Американцы неподвижно глядят на эту страшную картину, и румянец их щек блѣднѣет. Нѣсколько секунд всѣ молчат. Потом капитан рѣзко поворачивается, и всѣ так же молча усаживаются в машину.
    -- Теперь куда? -- спрашиваю я.
    -- В порт, -- коротко командует капитан. Молча мы ѣдем в порт. Там офицеры, как-то не поднимая глаз, молчаливо прощаются и ѣдут на катерѣ на корабль.
    Через нѣсколько часов миноносец снимается с якоря.

    Удар

    Как дѣло измѣны, как совѣсти рана
    Осенняя ночка темна...
    Темнѣе той ночки встает из тумана
    Видѣніем мрачным -- тюрьма...

    Однажды лѣтом...

    Незамѣтно, но все крѣпче запутывались тенета ЧК около меня, и ея тяжелая лапа уже поднималась для удара. Долго и успѣшно выскальзывал я из ея сжимающих пальцев, но вот, наконец, пришел момент и ея торжества.
    Однажды, поздней весной 1922 г., в разгар кипучей работы, когда я просматривал кипу принесенных документов, меня кто-то окликнул по имени из-за барьера.
    Я поднял голову. Острые глаза незнакомаго человѣка пристально оглядывали меня. Незнакомец был прилично одѣт и, видимо, сильно взволнован.
    -- Это вы, т. Солоневич?
    -- Я.
    -- Знаете -- я только что с Малаго переулка, -- возбужденно сказал он. -- Там пожар!.. Ваша квартира дотла сгорѣла... 119
    -- Неужели? -- вскочил я и вдруг вспомнил, что Юрчик оставался дома один. И брат, и его жена, и я -- всѣ мы трое ушли на работу, оставив дома маленькаго мальчика одного. Совѣтская жизнь безпощадна...
    -- А что с моим племянником случилось -- не знаете?
    Незнакомец чуть-чуть растерялся, словно этот вопрос застал его врасплох.
    -- С племянником? -- Он на секунду замялся. -- Его успѣли к сосѣдям взять... Идите же скорѣе туда!..
    По совѣсти говоря, я ни на миг не усумнился в правдивости сообщенных мнѣ извѣстій. Мало ли что, дѣйствительно, могло случиться?
    Я нерѣшительно оглядѣл пачку бумаг, нетерпѣливую очередь получающих посылки, их истомленныя и радостныя лица и отвѣтил:
    -- Ну, большое спасибо, товарищ, за сообщеніе. Я приду немного позже, послѣ конца работы.
    Незнакомец рѣзко повернулся и ушел, но мнѣ показалось, что на его лицѣ промелькнуло выраженіе досады.

    Привычка свыше нам дана...

    Сидѣвшая рядом со мной машинистка испуганными глазами смотрѣла на меня.
    -- Почему же вы не бѣжите домой?
    Я еще раз посмотрѣл на столпившихся у барьера людей, на лихорадочную работу наших рабочих и пожал плечами.
    -- Да зачѣм?
    -- Может быть, что-нибудь еще спасете... Да и Юрчик ваш...
    -- Эх, Тамара Ивановна... Что у меня там спасать-то? Все мое имущество и вы одной рукой подняли бы... А Юрчик вѣдь спасен и так. И брат уже там.
    Дѣвушка нервно повела плечами и пыталась барабанить на машинкѣ дальше. Потом она не выдержала.
    -- Деревянный вы какой-то, Борис Лукьяныч! -- нервно воскликнула она.
    Очевидно, ей, дѣвушкѣ на зарѣ возмужалости, непривычны были такія "сильныя ощущенія". Свѣдѣніями 120 о пожарѣ она была выбита из колеи, -- взволнована и потрясена. Я казался ей безчувственным и нелѣпым... И ея взгляд был полон невысказаннаго обвиненія.
    -- Ну, почему же деревянный? -- мягко отвѣтил я. -- Что-ж -- так, вот, сорваться, бросить работу, сдѣлать заминку в выдачѣ посылок, прибѣжать на мѣсто пожара, увидѣть здоровехонькаго мальчика и ходить, да охать около всего этого?.. Так, что ли?
    Дѣвушка немного смутилась.
    -- Все-таки, на вашем мѣстѣ я бы...
    -- Все это, милая Тамара, -- нервы... Не бывали вы, видно, в перепалках... А что все сгорѣло -- развѣ мнѣ в первый раз все терять?..
    Мы оба наклонились к своей работѣ. Через нѣсколько минут дѣвушка тихо спросила:
    -- А как же вы теперь будете без... без всего?
    -- Ну, вот еще... Не пропадем!..
    -- Если... если нужна будет помощь -- не забудьте про меня.

    "Пожалуйте бриться"

    Часа через два, закончив работу, с группой "арійцев" я вышел из конторы.
    Когда простившись с товарищами, я скорым шагом свернул в переулок, сзади меня вдруг раздался голос:
    -- Эй, гражданин! Одну минуту!
    Я с удивленіем обернулся. Двое каких-то незнакомых людей в военных шинелях, но без военных фуражек спѣшили ко мнѣ. Помню, что мнѣ сразу бросилось в глаза, что правыя руки обоих были опущены в карманы.
    Подойдя ко мнѣ, один из них остановился в нѣскольких шагах и медленно сказал, не спуская глаз с моих рук.
    -- Тов. Солоневич! Вы арестованы!
    О, эта "милая" знакомая фраза! Сколько раз звучала она в моих ушах! Я оглянулся, надѣясь, что мои товарищи по АРА еще гдѣ-нибудь недалеко и через них можно будет дать знать домой об моем арестѣ, но с другой ст<о>роны уже стоял со злорадной усмѣшкой тот человѣк, который недавно сообщил мнѣ вѣсть о пожарѣ. 121
    Я теперь понял, что значил разговор о пожарѣ. Чекистам просто нужно было поскорѣй выманить меня на улицу, ибо в АРА они не рѣшались "оперировать"...
    -- Кто вы такіе?
    -- Мы агенты ВЧК.
    -- А ордер на арест у вас есть?
    -- Вот наши ордера, -- насмѣшливо улыбнулся один из агентов, вытаскивая из кармана револьвер. -- Идите вперед. Шаг в сторону -- будем стрѣлять.
    Так, под наведенными стволами трех револьверов, я торжественно прослѣдовал в тюрьму ЧК.
    Звякнула рѣшетка тюремных ворот, и я был пойман. На этот раз, кажется, крѣпче прежняго...

    В подвалѣ

    Полутемный подвал с мокрыми заплѣснѣвѣлыми стѣнами. Вверху -- небольшое рѣшетчатое окно. Цементный, холодный, как лед, и тоже постоянно мокрый пол. Послѣ ночи, проведенной без тюфяка и постели на этом полу, кажется, что не только все тѣло, но даже и всѣ кости промерзли и хрупки, как лед. И кажется, что тѣло никогда уже не сможет согрѣться и перестать все время дрожать мелкой судорожной дрожью...
    Подвал набит до отказа. Кого нѣт здѣсь, в этом чекистском изоляторѣ? И старики, и юноши, почти дѣти... Профессора и священники, рабочіе и интеллигенты, военные и воры, бандиты и крестьяне. Рѣшетка и подвал уравняли всѣх...
    Мы почти ежедневно слышим ночные выстрѣлы во дворѣ, у гаража, и звуки этих выстрѣлов спаивают нас в одну семью живых существ, загнанных в западню и забывших свою старую вражду или отчужденность. Перед угрозой смерти -- всѣ равны...

    Или -- или

    Насмѣшливые глаза моего слѣдователя спокойны. Он похож на кошку, наслаждающуюся видом загнанной жертвы. 122
    -- Мы обвиняем вас, т. Солоневич, -- медленно и вѣско говорит он, -- в организаціи бѣлых боевых скаутских банд и подготовкѣ возстаній на Дону и Кубани.
    -- Откуда у вас взялось такое дикое обвиненіе?
    -- Откуда? -- насмѣшливо переспрашивает чекист, молодой человѣк почти юноша, с худым издерганным лицом. -- Откуда? Это уж наше дѣло. Мы в с е знаем...
    -- Что это "все"? -- возмущаюсь я.
    -- Да уж будьте спокойны, -- язвительно улыбается слѣдователь. -- Все знаем -- и ваше прошлое, и работу на Дону и Кубани и в Крыму, и связь с заграницей под видом муки... Все... Вы уж лучше сами по добру разскажите нам свои контр-революціонные замыслы. Тогда мы, может быть, и смягчим вашу участь. А иначе... -- он дѣлает длинную паузу и рѣзко отрубает свистящим шепотом: -- вам грозит неминуемый разстрѣл...
    Никаких фактических данных у слѣдователя нѣт... Я выясняю это очень скоро и категорически отрицаю и связь с заграницей, и связь с бѣлыми офицерами, оставшимися в Россіи, и свою переписку с молодежью, и свои разговоры о политикѣ, и свою борьбу за независимыя спортивныя и скаутскія организаціи, и противодѣйствіе комсомолу и все то немногое, что реально мог пронюхать аппарат ЧК.
    Губы слѣдователя растягиваются в презрительной усмѣшкѣ.
    -- Отрицайте -- дѣло ваше. От вашего отрицанія нам -- ни холодно, ни жарко... Однако, -- значительно говорит чекист, пристально глядя на меня, -- вы могли бы в е с ь м а  с и л ь н о облегчить свое положеніе, если бы согласились нам помочь...
    -- В чем?
    -- В чем? -- Голос чекиста звучит все мягче. -- Видите ли, нам нужна нѣкоторая информація по линіи работы АРА...
    "Так вот оно в чем дѣло!" мелькает у меня в головѣ...
    -- Можете не продолжать, т. слѣдователь. Я вполнѣ понимаю, что в государственном организмѣ нужны и шпіоны, и палачи, но эти обязанности не для меня.
    Лицо чекиста вспыхиватет, и он угражающе приподнимается. 123
    -- Ax, так? Ну, хорошо же! В гаражѣ вы еще вспомните меня. Я не я буду, если я вас не разстрѣляю.

    Встрѣча

    В один из сіяющих ярким солнцем лѣтних дней, когда даже в наш подвал проникала узенькая полоска солнечнаго свѣта, когда откуда-то издали звучали трубы оркестров, дверь нашей камеры заскрипѣла, пропуская фигуру испуганнаго юноши. Круглыми от ужаса глазами он оглядѣл копошащуюся на полу массу сидящих и лежащих обитателей камеры, и по его лицу видно было, что он недалек от рыданій.
    -- Ба, Костя! Это вы?
    Костя -- один из молодых соколов, вздрогнул и шагнул ко мнѣ.
    -- Борис Лукьянович... Это вы... вы? -- запинаясь, сказал он, внезапно просіяв облегченной улыбкой и, переступая через лежащих людей, заспѣшил в мой угол... Губы его еще дрожали, но увидѣв знакомое лицо, юноша ободрился. Я устроил его рядом с собой на половинкѣ своего плаща и спросил:
    -- За что это вас забрали, Костя?
    -- Да, ей Богу, не знаю, Борис Лукьяныч. Если за то, что мнѣ сказали в комендатурѣ, -- так даже смѣшно повторить. Навѣрное, за что-нибудь иное.
    -- А что вам в комендатурѣ сказали?
    -- Да видите ли, дядя Боб, сегодня революціонный праздник, какой-то юбилей, что ли. Парады, конечно, оркестры, ну, и конечно, -- митинги. Ну, вот. На митингѣ как раз какой-то оратор говорил о ЧК -- как это он назвал ее... Да -- "карающій меч пролетаріата", что ли. Кажется, так. Послѣ митинга мы и разговорились в кучкѣ молодежи. Потолковали о ВЧК -- как это она жестоко казнит всѣх. Я и сказал, что это только временный террор. Он только теперь нужен, потому что гражданская война только что закончилась. А потом -- зачѣм и казнить-то будет, когда все мирно пойдет? Ну, вот... -- Костя немного замялся. -- Ну, признаться, я назвал ЧК временным органом, который скоро отомрет. Вѣдь вѣрно 124 же, Борис Лукьяныч? Вѣдь так же и во всѣх политических учебниках пишут.
    -- Ну, ну... Пишут, Костя, много, да не всему вѣрить-то нужно. Ну, а что дальше-то было?
    -- Я только отошел от группы, гдѣ спорил, а тут двое -- "пожалуйте, гражданин за нами"... -- "А вы кто?" спрашиваю. "Мы из ЧК". Тут я и обомлѣл...
    -- А что вам в комендатурѣ сказали?
    -- Да смѣшно повторить. Комендант спрашивает:, "Это вы, гражданин, назвали ЧК умирающим учрежденіем?" Я признаться растерялся и говорю по глупости: "Я." А тот расхохотался во все горло. "Ладно, говорит, мы покажем вам это у м и р а ю щ е е учрежденіе. Кто раньше умрет -- это мы еще посмотрим". И послали сюда. Вот и все.
    Я не мог удержаться от смѣха. Костя посмотрѣл на меня с упреком. Испуганное выраженіе еще не сошло с его лица.
    -- Простите, Костя. Дѣйствительно, уж очень все это нелѣпо. Но ничего, дружище, не бойтесь. Вѣроятно, подержат вас немного здѣсь для "учебы"...
    -- Да за что же, Борис Лукьянович? -- с отчаніем спросил юноша.
    -- За то, что совѣтским книгам вѣрите.

    Туман юношескаго идеализма

    Поздно вечером, прижавшись лежа друг к другу в полутемном углу подвала, мы разговорились. Костя разсказал мнѣ послѣднія новости города. Оказалось, что нажим на свободу молодежных организацій усиливается с каждым днем. Сокол уже закрыт. Вмѣсто него создан "Первый Государственный Спорт Клуб", и комиссаром туда назначен какой-то Майсурадзе, молодой, но заслуженный чекист. Та же участь постигла и прекрасный нѣмецкій спорт-клуб.
    Закрыто было и "Маккаби", которому еще раньше не без издѣвки передали для спорт-клуба помѣщеніе закрытой синагоги. Синагога, как спортивный зал, пустовала, и потом ее превратили в склад... 125
    Плохія новости были и в скаутской жизни. Ожиданія Владиміра Ивановича сбылись: Комсомол запретил скаутам работу в пріютах.
    -- Ну, и как там теперь?
    -- Да паршиво... Ребята почти всѣ уже разбѣжались. Завѣдующая ихняя, помните, сѣдая такая, -- разсказывал Костя, -- так ее тоже вышибли, за "чуждое происхожденіе". Какую-то щирую комсомолку назначили. Да развѣ-ж ей справиться?
    -- По дурацки все это вышло... И не поймешь сразу, для чего это все нужно...
    -- А того комсомольца, который там когда-то скандал устроил, так его на улицѣ с проломанной головой нашли. Кирпичем кто-то чебурахнул...
    Я вспомнил рѣшительное и мрачное лицо Митьки и подумал:
    "Этот дѣйствительно, не простит!"...
    Мы помолчали. Я оглядѣл нашу камеру.
    Вверху, над дверями тускло горѣла лампочка, а в окнѣ подвала на темно-синем фонѣ южнаго неба четким мрачным силуэтом вырисовывалась толстая рѣшетка. Кругом нас десятки людей уже спали тяжелым сном. Скрючившись на цементном полу, прикрывшись пиджаками и куртками, они вздрагивали и что-то бормотали во снѣ. Вѣроятно, им снились знакомыя картины домашней спокойной жизни, уюта, счастья и родной семьи. Как много радости дает сон бѣдному заключенному!..
    -- Да, попались мы с вами, Костя, -- вздохнул я. -- Придется узнать почем фунт лиха... Вляпались мы в передѣлку...
    -- Ничего, дядя Боб, -- оптимистически возразил Костя. -- Это все пустяки. Новая жизнь всегда в муках рождается. Зато потом как хорошо-то будет!
    -- А чѣм раньше плохо было, Костя?
    -- Да как же -- вѣдь при царском режимѣ ужас как всѣм тяжело жилось. Крестьяне голодали, рабочих казаки нагайками вездѣ били. Люди в тюрьмах и на каторгѣ мучились. Потому-то вѣдь и революція была.
    -- А кто вам разсказывал про все это?
    -- Кто? Да в книгах пишут... Я-то сам не помню, конечно, но вездѣ об этом прочесть можно. 126
    -- А вы всему этому вѣрите?
    Юноша не понял вопроса.
    -- Как это -- вѣрю? Ну, конечно же. А развѣ неправда, что в царское время всѣ не жили, а только мучились?
    -- Ну, конечно, нѣт. Вранье это все. Вот вы поговорите со спокойным честным человѣком -- он вам, Костя, разскажет правду о старом времени.
    -- Как, развѣ-ж не было террора?
    -- По сравненію с теперешним -- так, курам на смѣх... Да, вот, сами услышите...
    -- Что услышу?
    -- Когда разстрѣлы будут. На днях, вѣроятно...
    -- Как, здѣсь -- в тюрьмѣ? -- испуганно воскликнул Костя и вздрогнул.
    -- Здѣсь, здѣсь. И из нашей камеры, вѣроятно, возьмут многих...
    Костя съежился и замолчал. Настоящая, не книжная, дѣйствительность начинала, видимо, иначе представляться его глазам.
    -- Ну, все-таки все это временно, дядя Боб, -- тихо отвѣтил он, наконец. -- У меня есть товарищ по школѣ, Алеша, комсомолец. Он мнѣ много книг понадавал и разсказывал обо всем. "Нужно все старое перевернуть, весь мір перестроить, чтобы вездѣ правда и справедливость была, чтобы эксплоатаціи не было, да этих, вот, жестокостей.
    -- Так что же -- жестокостями жестокости прекращать? Так, что ли?
    -- Но зато вѣдь, дядя Боб, за какіе идеалы -- братство всѣх народов, счастье всего человѣчества, соціальная правда, вѣчная свобода, отсутствіе войн и эксплоатаціи... Из-за этого и помучиться можно...
    -- И все это достигается руками ВЧК?
    -- А причем здѣсь ВЧК?
    -- Да вѣдь она-то и есть путь к этим красивым высотам.
    Костя опять съежился.
    -- Ну, что-ж... Это все временныя жестокости. В борьбѣ классов этого не избѣжать... 127
    -- Ну, а вы-то Костя, как в эту борьбу классов ввязались?
    -- Почему ввязался?
    -- Да, вот, сидите здѣсь?
    -- Я-то?.. Да это ошибка...
    -- Ну, а я?
    -- Да тоже, вѣроятно... Для выясненія... А потом выпустят.
    -- Ну, а почему "Сокол" закрыт, Кригер, начальник "Сокола", арестован, скаутов преслѣдуют, тюрьмы переполнены, разстрѣлы идут. Вот, днем здѣсь увидите -- тут у нас в камерѣ два священника есть, профессора, крестьяне, рабочіе ученики, воры -- все это классовые враги?
    -- Я... я не знаю, -- неувѣренно отвѣтил юноша. -- Я думаю, что тут какая-нибудь ошибка. Можно новое построить без всѣх этих жестокостей. Алешка, вот, тоже так думает. Приглашает и меня тоже в комсомол записаться... Я не знаю...
    -- Но вѣдь, становясь комсомольцем, вы входите в организацію, которая и держит нас всѣх тут, в тюрьмѣ.
    -- Ну, я согласен, Б. Л., что пока еще не все налажено. Есть перегибы и неправильности. Ну, и несправедливость тоже... Но вѣдь для того люди и входят туда, чтобы помочь найти правильную линію...
    -- А если с вашими мнѣніями и вкусами не будут считаться, а заставят вас разстрѣливать... ну, хоть бы какого-либо священника или, скажем, даже меня -- как тут?
    -- Ну, как же можно?.. Я не для этого поступил бы в комсомол!
    -- Но вѣдь, даже и не разстрѣливая сами, вы все-таки становитесь винтиком той машины, которая разстрѣливает. Вѣдь палач, слѣдователь, ГПУ, партія, комсомол, совѣтская власть, Коминтерн -- все это звенья одной и той же цѣпи... Как тут?
    -- Но вѣдь если так разсуждать, Б. Л., так нужно либо стрѣлять в них, либо исправить. Нельзя же в сторонѣ стоять...
    -- А вы что выбираете?
    -- Я-то? Я хочу помочь все это справедливо наладить... Идеи-то вѣдь прекрасныя... 128
    -- А вы, Костя, не боитесь, что вас сомнет эта машина?
    Юноша передернул плечами.
    -- Н-н-е знаю... Хочется попробовать... Стрѣлять в них -- рука не поднимается. Вѣдь, может быть, что и выйдет, несмотря на ошибки и на кровь... А в сторонѣ стоять -- тоже не могу... Попробую...

    Мясорубка

    Помню один из тюремных дней, почему-то особенно врѣзавшихся в память.
    Вечера было засѣданіе коллегіи ЧК. Это значит, что сегодня вечером будут разстрѣлы... Поэтому особенно блѣдны и напряжены лица тѣх, кто имѣет основанія ждать в этот день "приговора пролетарскаго правосудія"...
    Тюрьма замерла. Еще с утра общая нервность охватила всѣх. Караулы усилены. Надзиратели особенно грубы и рѣзки, как будто своей жестокостью стараются замаскировать и свое волненіе...
    Днем в придавленных тишиной корридорах -- движеніе. Звякают ключи, и на порогѣ камеры появляется низкій коренастый человѣк с угрюмым квадратным лицом, за спиной котораго видны испуганныя лица наших сторожей.
    Человѣк останавливается в дверях и, заложив руки в карманы, медленно обводит своим взглядом всѣх нас, замерших и придавленных каким-то необъяснимым ужасом. Не измѣняя направленія взгляда и выраженія своего каменнаго лица-маски, незнакомец молча медленно поворачивает голову и поочередно заглядывает в глаза каждому. И тот, на котораго упал этот странно мертвенный взор, внутренне скорчивается от непонятнаго ужаса перед этими пустыми, безжизненно жестокими глазами. И словно испепелив своим мертвым взглядом жившія в глубинѣ души каждаго надежды, незнакомец медленно подворачивается и уходит. Гремит дверь, но еще долго никто не может шевельнуться, словно всѣ остаются скованными этими полубезумными глазами.
    Из угла камеры слышен свистящій полу-шепот, полу-стон чекиста, ждущаго разстрѣла: 129
    -- Это -- палач...
    И каждый невольно вздрагивает при мысли, что ему сегодня суждено, может быть, еще раз встрѣтить взгляд этих страшных глаз за нѣсколько секунд до послѣдняго неслышнаго толчка пули в затылок и паденія в вѣчную темноту...
    Через окно слышны заглушенные звонки трамваев и шум улицы. А мы всѣ заперты в желѣзную клѣтку и находимся в полной власти людей с безумными глазами...

    К вечеру смѣна часовых и надзирателей. Запах водки и эфира наполняет корридоры. Наконец, среди угрюмаго, подавленнаго молчанія раздается шум шагов, звон ключей, и в нашу камеру входит группа чекистов с револьверами в руках. Начинается чтеніе списка смерти.
    -- Авилов? -- вызывает комендант.
    С лица моего собесѣдника, молодаго крестьянскаго парня, замѣшаннаго в сопротивленіи при отбираніи хлѣба в деревнѣ, разом сбѣгает вся краска.
    -- Есть, -- отвѣчает он упавшим голосом.
    -- Имя, отчество?
    -- Иван Алексѣевич, -- звучит срывающейся голос.
    -- Собирай вещи!
    -- Куда? -- странно спокойным тоном спрашивает парень.
    -- Там тебѣ скажут... Домой, к бабѣ на печку, -- кричит чекист, обдавая нас запахом спирта, и от его шутки всѣ вздрагивают, словно от удара ледяного вѣтра.
    -- Барышев!
    -- Есть. -- Еще одно лицо становится блѣдным, как мѣл, и на нем рѣзче и яснѣе выступают слѣды ударов рукояткой нагана.
    -- Имя, отчество?
    -- Петр Елисѣевич.
    -- Сколько лѣт?
    -- Двадцать восемь.
    -- Довольно пожил, сукин сын!.. Собирай вещи, сволочь!... 130
    Медленно идет роковой список, и всѣм кажется, что эти минуты хуже пули, хуже всякой пытки. Тѣ, кто по алфавиту уже пропущены, безсильно лежат на полу, не будучи в силах оторвать глаз от страшной, еще продолжавшейся сцены. А каждый из остальных, замерев, с острым напряженіем и мукой, ждет -- будет ли произнесено и его имя.
    Вот и буква "С".
    -- Сегал...
    -- Снѣгирев...
    -- Сол.. -- комендант запнулся. Только сотая доля секунды... А сколько порежито в этот миг!...
    -- Солнышков...
    -- Топорков...
    -- Харликов...
    Молчаніе.
    -- Харликов! -- возвышает голос комендант.
    Опять молчаніе.
    -- Гм... Так нѣт Харликова? -- с мрачной подозрительностью мычит чекист, вглядываясь в список, и вдруг, осѣненный какой-то мыслью, спрашивает:
    -- Ну, а подходящій есть?
    По справкѣ надзирателя оказывается, что есть Хомяков с другим именем, но совпадающим отчеством.
    -- Ладно, сойдет!.. Выходи...
    Послѣднія буквы, послѣднія имена...
    -- Щукин!
    Из угла камеры молча поднимается фигура молодого монаха с красивым лицом, обрамленным черной бородой. Он молча крестится и идет прямо к двери.
    -- Эй, поп, а вещи гдѣ?
    Монах пріостанавливается и смотрит прямо в глаза коменданту.
    -- Нѣт у меня вещей, -- тихо отвѣчает он.
    Среди чекистов грубый хохот.
    -- Налегкѣ в Царство Небесное собрался?
    -- Опіум -- он без вещей, все едино, как пар!
    -- Ну, катись, долгогривый, катышком!
    Монах ровным шагом, с высоко поднятой головой скрывается в дверях... 131
    В этот день из 40 арестованных нашей камеры взяли 24.

    Кончился вызов, ушли чекисты, но в камерѣ не слышно ни звука. Оставшіеся лежат в безсиліи, словно их тѣло и души раздавлены прошедшей сценой...
    И только через час мнѣ передают небольшую котомку.
    -- Т. Солоневич, вы, как староста, распредѣлите... Щукин оставил.
    Котомка -- это вещи монаха. В ней смѣна бѣлья и немного продовольствія.
    Голодных и раздѣтых всегда много. Но у кого не станет поперек горла кусок хлѣба в такіе часы?..

    Часов в 11 вечера окно нашей камеры задвигается ставней, и во дворѣ ЧК начинается заключительная процедура. Группами по 4-5 человѣк приговоренных выводят во двор и вталкивают в маленькій домик, у гаража, откуда через нѣкоторое время с равными промежутками -- в одну минуту -- раздаются выстрѣлы.
    Несмотря на всѣ запрещенія, поставив у двери "на стремѣ" маленькаго воришку, я через щелку ставни наблюдаю за происходящим.
    Вот идет новая партія -- 4 мужчины и одна женщина. При холодном тусклом свѣтѣ качающихся от вѣтра фонарей можно ясно различить, как каждаго из них ведут под руки и подталкивают по двое чекистов.
    Жертвы идут, опустив головы, механически, как бы во снѣ переставляя ноги. Вот, один из них, подойдя к роковому домику, на секунду останавливается, дико озирается по сторонам, рвется в сторону, но спутники грубыми толчками и понуканіями втаскивают его в освѣщенный прямоугольник двери.
    Женщина, идущая послѣдней, внезапно начинает рваться из рук чекистов и ея пронзительные крики огнем проходят по нашим измученным нервам. Она падает на землю, извивается, кусает руки палачам и захлебывается в 132 отчаянном воплѣ. Один из чекистов, схватив ее за растрепанные волосы, волочит по землѣ в о<т>крытую дверь....
    И всѣ эти звуки отчаянной борьбы почти тонут в торжествующе рокочущих звуках в холостую работающих грузовиков.
    Монах прошел послѣдній путь, выпрямившись и твердым шагом. Чекисты шли около, не касаясь его...

    Шипит вор у двери, предупреждая о приближеніи надзирателя, я усаживаюсь на пол. Кто-то берет мою руку, кто-то, прижимается к плечу, в углу раздаются подавленныя рыданія, и мы слушаем звуки выстрѣлов, от которых всѣ вздрагивают, как от электрической искры.... Каждый выстрѣл -- смерть...

    Утром нас погнали мыть цементный пол гаража. И мы грязными тряпками смывали со стѣн брызги крови и мозгов...

    Приговор "пролетарскаго правосудія"

    В эту памятную ночь и я тоже ждал своей смерти. Но мой час еще не пробил.
    Как я потом узнал, наканунѣ, на засѣданіи Президіума ЧК было разсмотрѣно 115 дѣл. На всю эту процедуру затрачено было 40 минут. Из этих 115 человѣк 102 было приговорено к разстрѣлу, 4 освобождено и 9 (в том числѣ и я) приговорены к тюремному заключенію.
    Моя жизнь послѣ обѣщанія слѣдователя висѣла на волоскѣ, но волосок этот оказался крѣпким и выдержал...
    Через нѣсколько дней меня перевели в "обще-гражданскую" тюрьму и показали приговор. В нем стояли короткія сухія слова:
    ..."Солоневич Б. Л. -- 2 года тюремнаго заключенія за бандитизм".
    Коротко и фантастично. Но рѣшетки, окружающія меня, были суровой реальностью. Властной рукой ЧК я 133 временно был превращен в "бандита", хотя бы и в кавычках.
    Это все-таки лучше, чѣм быть превращенным в покойника без всяких кавычек... По сравненію с могилой и званіе бандита и тюрьма -- утѣшеніе...

    Шанс на жизнь

    По всѣм данным положеніе ухудшалось. Разстрѣлы шли почти регулярно два раза в недѣлю, гдѣ-то там в глубинах ЧК рѣшалась моя судьба, а я был безпомощен.
    На допросы меня больше не вызывали, и я напряг всю свою изобрѣтательность, чтобы сообщить о моем положеніи брату. Может быть, ему на волѣ удастся что-нибудь сдѣлать...
    Попыток связаться с волей было много. Удачнѣе всего вышло это с помощью Кости.
    В вещах одного из разстрѣлянных я нашел небольшую англійскую книгу -- "Морской Волк" Джека Лондона. С воли книг передавать было нельзя, но, очевидно, книга эта была пронесена сюда самим арестованным. На эту книгу я очень надѣялся.
    Как-то, недѣли через двѣ послѣ появленія у нас Кости, в дверь вошел чекист с бумажкой. Дѣло было днем -- значит, трагедіей не пахло.
    -- Рѣпко, -- вызвал он.
    Костя вскочил и поблѣднѣл.
    -- Я.
    -- Имя, отчество?
    -- Константин Васильевич.
    -- Собирайтесь с вещами.
    -- Да у меня... -- начал было Костя, но я прервал его радостными словами:
    -- Ну, вот и хорошо, товарищ Рѣпко! На волю, значит! Я вам тут вещички помогу складывать!..
    Костя растерянно повернулся ко мнѣ, но я уже суетливо сворачивал его пиджак, незамѣтно сунув в карман книгу. Улучив момент, я шепнул ему:
    -- Книгу -- брату. (И громко.) Счастливо, товарищ! Не забывайте... 134
    -- Ну, ну, идем? -- пробурчал чекист, и тонкая фигура юноши скрылась за дверью.
    -- Сердце мое сжалось. Будут ли его обыскивать? Пронесет ли он книгу? Вѣдь в книгѣ был один из немногих шансов на спасеніе...

    Ребус и жизнь...

    Много позже брат разсказывал:
    -- Положеніе, понимаешь, создалось совсѣм идіотское -- никто не знает, в чем дѣло с тобой, в чем тебя обвиняют, что грозит... И никаких вѣстей. Вот тут-то мы, брат, наволновались... Но как-то вечерком стук, и является Костя -- худой и блѣдный.
    -- Вы откуда это, Костя, -- спрашиваю. -- Из больницы?
    -- Нѣт, говорит, из ЧК.
    -- Боба там видали?
    -- Как же. Он вам, вот, эту книгу передал. Я ее в брюках внизу пронес...
    Ну, мы, понятно, вцѣпились с Тамочкой в эту книгу, как бульдоги.
    Не для занимательнаго же чтенія ты нам ее прислал, в самом дѣлѣ!
    Рисунок, который спас мнѣ жизнь.
    Разгадайте, читатель, этот ребус, предположив, что получили его нарисованным в книгѣ, присланной вашим братом из ЧК.

    Ворочаем и туда и сюда. Наконец, Тамочка на послѣдней страницѣ видит рисунок. Твою руку-то я 135 уже знаю и в рисункѣ. Хоть ты и далеко не міровой художник, однако, в нарисованном тобой каррикатурном атлетѣ по очкам тебя живо узнали. В чем тут дѣло? Вглядываемся -- атлет стоит как будто на вѣсах.
    Что это еще за ребус такой?
    Думали, думали, а потом, конечно, догадались -- есть связь между тобой и твоим вѣсом. Вѣс-то у тебя я помню -- 85 кило.
    Открыли мы 85 страницу и под буквами нашли точки. Прочли всѣ твои писанія и сообщенія.
    Я -- живо к американцам. Разсказал все. На слѣдующій день двое из них поѣхали в ЧК. Однако -- не тут-то было:
    "Гражданин Солоневич -- важный государственный преступник, -- отвѣтили там. -- Так как он совѣтскій подданный, то мы не считаем возможным сообщать АРА свѣдѣнія о дѣйствіях органов государственной власти". Так и уѣхали американцы не солоно хлебавши...
    -- Так что же меня выручило?
    -- Чорт тебя знает, Bobby, видно, ты под счастливой звѣздой родился. Везет тебѣ. Помнишь Тамару Войскую?
    -- Эта барышня, которая со мной в АРА служила?
    -- Да, да... Она все время живо интересовалась твоей судьбой. Все ахала и придумывала способы спасти тебя. Молодец! Бой-баба!
    Тут судьба на твое счастье принесла в Одессу какого-то важнаго чекиста из Москвы. На курорт пріѣхал -- вѣроятно, отдыхать послѣ московских разстрѣлов. И как раз этот чекист оказался старым знакомым семьи Тамары. Тут она в него и вцѣпилась мертвой хваткой. А тому, понимаешь, тоже лестно оказать свою протекцію, показать свой вѣс, свою власть и значеніе. Словом, пошел он в ЧК к Дукельскому, предсѣдателю. Уж не знаю, долго-ли и как они там договаривались... Тамара не говорила подробно. Видно, с нея слово взяли. Словом, как видно, на чем-то сошлись. Кажется, Дукельскій так и сказал этому московскому чекисту: "ну, знаете, только для вас"...
    Вот... Ну, а остальное ты сам знаешь... 136
    Брат засмѣялся, и его дружескія лапы обняли меня. -- Чорт тебя знает, Bobby. Видно крѣпко у тебя душа к тѣлу пришита. Но смѣха у нас, признаться, много было в городѣ, когда узнали, что ты вдруг превратился в "бандита"... Очень уж комично это вышло.
    Конечно, тебѣ-то не до смѣха было... Ну, да ладно. Чорт с ними. Все хорошо, что хорошо кончается...

    В одиночествѣ

    Неволя

    Тюрьма... Одиночная камера...
    Суровая, жестокая, но и полезная школа. Вся картина Божьяго міра, люди, их отношенія, их жизнь, их идеалы -- все это иначе расцѣнивается душой, когда между человѣком и "волей" мрачно встает сѣтка толстых ржавых брусьев.
    Только тот, кто долго пробыл во мракѣ тюремных клѣток, знает, как мучительно длинны часы и дни раздумья, как рушатся, как карточные домики, построенныя наспѣх иллюзіи, как сурово провѣряются жизненныя установки и формируется внутреннее "я" человѣка.
    Только в минуты смертельных опасностей, да в тюремном раздумьѣ проходит человѣк очищающій душу період "переоцѣнки цѣнностей". И благо тому, кто выходит из этих періодов укрѣпленным и просвѣтленным...

    За что?

    Этот жгучій вопрос сверлил мозг, когда в первый раз за моей спиной лязгнули запоры моей тюремной клѣтки, и я остался один. Но когда немного остыли взвихренныя чувства, когда спокойная логика стала овладѣвать теченіем мыслей, отвѣт на этот вопрос я нашел без труда.
    Я постарался стать на точку зрѣнія чекиста:
    "Горячее, боевое время... Вездѣ возстанія, заговоры, недовольство. Власть явно не справляется с жизнью. Голод. 137 Перебои снабженія, разруха транспорта. Подавляющее большинство населенія враждебно. Удержаться можно только терротом и вдобавок террором п р е д у п р е д и т е л ь н ы м, профилактическим. Не ждать ударов, а предупреждать их"...
    И на фонѣ этих разсужденій я постарался представить себѣ свою фигуру под углом зрѣнія того же чекиста.
    "Скауты... Гм... Что-то явно не коммунистическое. Чорт знает, чему они там воспитывают дѣтей, да юношей. Политическаго как будто ничего нѣт, а все-таки... Лучше на всякій случай прижать их...
    Солоневич? Ага... Так... Так... Сокол, скаут... Не наш, ясно, не наш. А может и говорить, и писать, и стрѣлять, и драться... Пользуется авторитетом и любовью молодежи... Ну, а если будут волненія, можем ли мы быть увѣрены, что он со своими ребятами станет на нашу сторону? Гм... Что-то сомнительно. А если есть сомнѣнія -- давайте в порядкѣ профилактики снимем его со счетов, так, на всякій случай... Не совсѣм? Не удалось? Выскользнул из под пули?... Ну, так пока хоть годика на два. А там -- увидим"...
    Сколько десятков тысяч лучших русских людей были сломаны или истреблены послѣ такого приблизительно хода разсужденій ЧК!
    Но стоило ли рисковать своей свободой, своей головой, своей будущностью? Не правильнѣе ли было бы при первых признаках гоненій против національно-мыслящей молодежи отойти в сторону и вести мирную спокойную жизнь?..
    "Из-за чего ты ломаешь свою жизнь?" спрашивал голос логики.
    "Стоит ли?"...

    Нити души

    Старыя, уже позабытыя, картинки всплыли в моей памяти... 1912 год. Нас, гимназистов, -- пятеро. Всѣ мы охотники, футболисты и... немного хулиганы. Изрѣдка до нас доходят вол<н>ующіе слухи в газетах о появленіи какой-то новой организаціи молодежи с лагерями, походами, играми в лѣсу, рыцарскими законами, торжественной формулой 138 присяги... Что-то новое, свѣжее, яркое чувствуется в этих отрывочных свѣдѣніях...
    Но вот нам удается, наконец, достать журнал для юношества -- "Ученик". В нем уже есть болѣе точныя свѣдѣнія об устройствѣ патрулей, скаутских законах, и мгновенно создается 1 Виленскій отдѣльный патруль скаутов.
    Не было ни руководств, ни книг, ни взрослых инструкторов, ни точнаго знанія законов и программ скаутов, но мы поняли инстинктом своих молодых душ все свѣтлое и привлекательное в скаутизмѣ: жизнь по рыцарским законам, служеніе Россіи и ближним, и стремленіе вперед...
    И когда нам в первый раз случилось всѣм патрулем принять участіе в тушеніи пожара, к утру -- мокрые, грязные и измученные -- мы были счастливы сознаніем, что скаутскій долг выполнен.
    Это же сознаніе окрыляло меня, когда мнѣ впервые удалось вытащить из воды тонущаго мальчика...
    Девиз -- "будь готов" вошел в нашу душу, как будто для него давно было готово завѣтное, до тѣх пор пустовавшее, мѣстечко...

    Скаутская семья

    Годы жизненной борьбы, учебы, успѣхов, неудач... И все это перевито близостью к скаутской семьѣ. Там радость переживалась вмѣстѣ. Горе теряло свою остроту...

    "Тот не может быть несчастен,
    У кого патруль друзей..."

    Усталым приляжешь к огоньку лагернаго костра... Шумит темный лѣс. В неизмѣримой высотѣ мерцают звезды... Мелькают веселые огоньки костра, озаряя знакомыя дружескія лица, и теплая струя бодрости проникает в душу... Льются знакомые звуки скаутских пѣсен, бодрых, ясных и благородных, и хочется жить и вѣрить в жизнь... 139

    Мы в поля свой путь направим,
    У костров мы посидим,
    Мостик сломан -- мы исправим,
    Старых встрѣтим -- пособим...

    Идем по оврагам
    Ускоренным шагом,
    И вѣтер флагом
    Играет подчас.

    Свѣт солнца струится,
    Бодрыя лица,
    Весело птицы
    Встрѣчают нас...

    Неужели согнуться?

    И трудно сказать, что сильнѣе всего поддерживало меня в тюремные дни и мѣсяцы, в минуты унынія и отчаянія.
    Может быть, эта вот преданность молодой семьѣ моих друзей, с которыми я был связан тысячами лирических нитей душевной спайки.
    Может быть, сознаніе того, что молодежи нужна помощь в ея исканіях политических путей, в ея борьбѣ за свои идейныя и моральныя установки, и что я солдат общаго фронта.
    Может быть, просто здоровое спортивное чувство состязанія с сильным противником и нежеланіе признать себя побѣжденным...
    Трудно анализировать поступки и рѣшенія прошлаго, особенно когда они принимались в такое бурное время. Теперь, уже издали по времени, я думаю, что моими рѣшеніями руководило не столько сознаніе политическаго долга и не столько даже эмоція какого-то подвига борьбы против совѣтской власти, сколько просто здоровый сильный національный инстинкт. Бѣлой Арміи не было, но Бѣлая Идея любви к Россіи оставалась неразрывно связанной с нитями души. 140
    И, сопротивляясь совѣтскому гнету и поддерживая в этом молодежь, -- сохранялся какой-то душевный покой и чувство уваженія к себѣ.
    Сдаться -- значило бы, прежде всего, плюнуть самому себѣ в душу...
    Пружины моего "я" не были сломаны. И тюрьма только закалила их...

    Как просто звучит: "П р о ш е л  г о д!..."

    Год... 12 мѣсяцев видѣть синее южное небо, покрытым желѣзным переплетом рѣшеток...
    Дни этого года шли с ужасающей медленностью, но когда он минул, казалось, что прошел какой-то миг кошмара и все было сном...
    Послѣ настойчивых хлопот я был освобожден досрочно (начальник тюрьмы дал мнѣ, между прочим, такую характеристику: "тип, опредѣленно, не преступный")...
    И опять я в АРА, радушно принятый американцами, и опять со скаутами, в своей семьѣ.

    Горе ослабѣвшим!

    Как пріятно свободным идти по знакомой улицѣ!..
    -- Борис Лукьянович! Вы ли это? -- слышу я сзади удивленный голос.
    Оборачиваюсь и вижу знакомое лицо старика Молчанова, очевидно, вернувшагося из ссылки. Мы сердечно обнимаемся.
    Лицо старика было печально и утомлено, а бѣлыя пряди сѣдин его длинной бороды стали замѣтны еще рѣзче. Разсказав свои новости, я спросил:
    -- Что это у вас, Евгеній Федорович, такой вид больной? Что-нибудь случилось?
    -- А вы еще не слыхали?
    -- Нѣт.
    -- Аля недавно умер, -- тихо сказал старик, опустив голову.
    -- Аля? Ваш Аля? Что с ним сталось?
    -- Да, вот, попал как-то под дождь, да еще ледяной вѣтер. Промок, простудился и слег. Доктора нашли скоротечную чахотку. Мѣсяц только и промучился бѣдняга. 141
    -- Боже мой! Вѣдь молодой организм!
    -- Эх, молодой! Знаете, Борис Лукьянович, нынѣшняя молодежь слабѣе нас, стариков. Вы вѣдь помните, как ему приходилось работать в порту. Из послѣдних сил. А питаніе-то какое было -- черный хлѣб, да и то не вдоволь. Семью выручал! Славный мальчик был.
    Старик помолчал нѣсколько секунд, и лицо его словно закаменѣло в гримасѣ боли.
    -- Что-ж, видно, силы были подорваны, -- словно справившись с самим собой, продолжал он. -- Доктор так и говорил: исчерпаны запасныя силы организма. Нечѣм бороться с болѣзнью. Так и погиб...
    Я молча пожал его руку.
    -- Ну, что-ж, Божья воля, -- тихо сказал старик. -- А о Николаѣ Александровичѣ, начальникѣ отряда на Романовкѣ, вы ничего не слыхали?
    -- В тюрьму новости не доходили. А что с ним?
    -- Едва, едва на тот свѣт не попал.
    -- Как это?
    -- Под суд попал... Ба! Да вот и Ларочка. Она лучше меня эту исторію знает... Это еще без меня было.
    Навстрѣчу нам дѣйствительно шла помощница Владиміра Иваныча по работѣ с дѣвочками, студентка Ларисса.
    -- Вы, Борис Лукьяныч? -- радостно воскликнула она. -- На свободѣ уже? Трудновато пришлось вам в тюрьмѣ?
    -- Пустяки! Скауты в огнѣ не тонут и в водѣ не горят. Разскажите лучше, Ларисса, что там с Николаем Александровичем вышло?
    Лицо дѣвушки сдѣлалось серьезным.
    -- Что вышло? Да едва не погиб наш друг Багрѣев. Если-б не депутація рабочих со слободки Романовки -- не быть бы ему живым.
    -- А в чем его обвиняли?
    -- В полученіи взяток и вымогательствѣ.
    -- Не может быть? -- поразился я. -- Не похоже это на Николая Александровича. Да и он так скромно жил...
    -- Я тоже не повѣрила бы, да на судѣ Багрѣев сам признался. И даже открыто, без всякаго давленія. 142
    -- Сам признал?
    -- Да, он так и сказал. Его спрашивает предсѣдатель суда: "Брали взятки"? -- "Брал", отвѣчает. "Значит, признаете себя виновным?" А он этак спокойно и холодно: "Признаю"... Публика, знаете, так и ахнула. Мы всѣ так и замерли... Господи, думаем, -- губит себя Николай Александрович. Вѣдь под разстрѣл попадет...
    -- А как же это вышло? Зачѣм ему это надо было?

    Для других

    -- А он в заключительном словѣ прямо сказал об этом. Ах, как это было сильно сказано! -- восторженно воскликнула дѣвушка. -- Когда он говорил, так, знаете, зал притих, как... ну, как во снѣ... А он, вот, так выпрямился во весь рост и гордо и спокойно начал:
    "По законам я -- преступник. Но совѣсть у меня чиста, и оправдываться я не собираюсь. Через мои руки проходила вся продажа нашего богатства за-границу. Через наше агент<с>ттво все шло -- начиная с реквизированных роялей, кончая хлѣбом. И это в то время, когда народ умирает с голоду. Так вот, с этих иностранных капитанов, которые грузились в тайнѣ, ночью, чтобы никто не видѣл, я и брал взятки за ускореніе операцій. Неужели перед этими скупщиками награбленнаго я буду считать себя морально виноватым? Куда шли деньги, спросили вы меня, товарищ предсѣдатель? А это пусть скажет слободка Романовка, пусть скажут ребята, которым я помогал. Они знают, что всѣ эти деньги я отдал голодным и больным...
    -- И вы знаете, -- волнуясь, продолжала Ларисса и глаза ея блестѣли, -- так, когда он замолчал, вдруг как грохнули апплодисменты -- так всѣ и растерялись. А это в залѣ много рабочих со слободки было, и спортсменов и нас, скаутов -- порядочно. Вѣдь вы знаете, как Багрѣева всѣ любят. Скандал вышел. Помилуйте -- преступнику апплодируют. Ох, и злые же рожи были у судей!
    А потом, через нѣсколько минут выносят приговор: разстрѣл... Всѣ так и ахнули...
    -- Так как же все-таки Николай Александрович вывернулся? 143
    -- Эту исторію уже я подробнѣе Ларочки знаю, -- сказал старик. -- Послѣ этого приговора на Романовкѣ волненіе поднялось. Митинг собрался. Мнѣ потом разсказывали рабочіе. Здорово настроеніе накалилось.
    "Что-ж, кричали, парень наших дѣтей подкармливал... Сколько лѣт его знаем!.. Свой человѣк! Как хлѣб вывозить из голодной страны -- так можно, а как дѣтишек наших кормить, так -- пуля? А еще пролетарскій суд называется." Словом, страсти разыгрались. Депутацію выбрали и в Исполком. Там крутили, крутили, успокаивали, успокаивали, но все-таки, знаете, неудобно -- рабочая окраина требует -- нельзя не считаться...
    -- Значит, смягчили?
    -- Смягчили. Десятью годами заключенія замѣнили...
    -- Бѣдняга, -- вздохнула дѣвуш<к>а. -- 10 лѣт... Подумать только!
    -- Ничего, -- сочувственно положил ей на плечо руку старый начальник. -- Теперь вѣдь жизнь путанная. Не просидит наш друг 10 лѣт. Я увѣрен, что года через 3 он будет уже на волѣ. Вот, дядя Боб только половину вѣдь отсидѣл. А вѣдь его ЧК судила. Это много хуже, чѣм суд. Ничего, Бог даст, скоро увидим его... и живого. Это только мертвые не встают, -- тихо закончил старик, и лицо его выразило мучительную душевную боль.
    Ларочка прижалась лицом к его плечу, и мы замолчали...

    "Обезьянье средство"

    Как-то поздно ночью я проснулся весь в поту. Голова гудѣла и пульс бился лихорадочным темпом.
    -- Что за чорт, -- подумал я. -- Неужели я всерьез заболѣл?
    К утру стало хуже. Брат мнѣ поставил термометр, и когда я взглянул на него, мнѣ показалось, что я в бреду: столбик ртути стоял выше ста градусов. Я протер глаза. Что за чепуха?
    -- Ваня, Ваня, -- позвал я.
    Брат подошел к кровати.
    -- Слушай, братик, кто это с ума слѣз: я или термометр? 144
    Брат посмотрѣл на термометр и засмѣялся.
    -- Ты, ты, конечно. Тут, брат, градусы по Фаренгейту. Я, вот, сейчас переведу на Цельсія.
    Через минуту он подошел ко мнѣ с озабоченным лицом.
    -- Н-да... Неважно твое дѣло.
    -- А сколько набѣжало?
    -- Да за 40...
    -- Пожалуй -- тиф.
    -- Да вѣдь ты уже болѣл?
    -- Ну так то -- сыпным и брюшным. А теперь, значит, для полнаго комплекта и возвратный в меня влѣз.
    Мы шутили, но, к сожалѣнію, штука оказалась правдой. Пришедшій днем врач опредѣлил, дѣйствительно, возвратный тиф.
    Через нѣсколько дней, благодаря хлопотам американцев, я был помѣщен в городскую больницу.
    Болѣзнь шла, не затухая... Тиф во мнѣ чувствовал себя, как дома, и не поддавался леченію.
    Как-то вечером ко мнѣ подсѣл старик-профессор.
    -- Крѣпкій вы человѣк, т. Солоневич, -- вкрадчиво начал он. -- Вам, знаете-ли, нужно бы испытать болѣе сильные методы леченія, а то и так вы в недѣлю З кило вѣсу потеряли...
    -- Да я и не прочь. А развѣ у вас есть что-либо покрѣпче?
    -- Есть-то есть, -- как-то не очень рѣшительно отвѣтил он. -- Мы недавно получили, но, вот, без санкціи паціента мы не можем...
    -- Если дѣло только за этим, профессор, то я вам и руками, и ногами даю санкцію. У меня машина крѣпкая. Бог даст, выздоровѣю, даже вопреки вашему леченію.
    -- Так вы согласны?
    -- Совершенно единогласно.
    С большой тщательностью мнѣ было сдѣлано обильное внутривенное вливаніе какого-то средства, и, к общему удивленію и радости, через нѣсколько часов кривая температуры стала падать и дня через два я чувствовал себя здоровым, хотя и очень слабым.
    -- И до чего это, Иван Лукьянович, удивительно вышло, -- радостно говорил этот старый профессор, 145 встрѣтив на улицѣ моего брата. -- Прямо, как в сказкѣ!
    -- Как так?
    -- Да, видите ли, мы только что получили из Америки это новое средство. Ну, а там, знаете, нѣт совсѣм тифа. Так до сих пор эксперименты там дѣлались только на обезьянах. А из людей на вашем братѣ, собственно, первом в мірѣ испытали это средство. И представьте себѣ, -- восторженно закончил старичок, -- и люди, оказывается, выздоравливают...
    Меня долго потом дразнили "обезьяньим средством"...

    Начало конца

    Грозовыя тучи, давно уже скоплявшіяся над нашими отрядами, разразились, наконец ударом.
    Всероссійскій съѣзд Комсомола признал необходимым закрыть скаутскія организаціи, "как идеологически несоотвѣтствующія коммунистическому воспитанію совѣтской молодежи" и создать свои отряды "красных юных піонеров"...
    В жизни скаутов наступал новый період, еще болѣе тяжелый и отвѣтственный, період борьбы за свое существованіе в атмосферѣ уже открытой враждебности и преслѣдованій...
    Мое личное положеніе послѣ этого постановленія было весьма опасным. Было ясно, что при первых же преслѣдованіях скаутов (а что Комсомол постарается "выкорчевать гидру контр-революціи" со всѣм своим погромным жаром -- было очевидно) прежде всего буду "изъят" я, уже находящійся на учетѣ в ЧК, как "явный контр-революціонер". При этих условіях оставаться в Одессѣ, недавно пройдя всѣ тюрьмы города, мнѣ было опасно. Больно было думать, каким непріятностям могу я подвергнуть семью брата, тоже сравнительно недавно, вмѣстѣ с маленьком сынишкой, проведшей мѣсяца 3 в Одесской тюрьмѣ по подозрѣнію в "бѣлогвардейском заговорѣ".
    Нужно было уѣхать. Севастополь давно уже звал меня к себѣ. Старая гроза там развѣялась, старыя исторіи 146 забылись в бурѣ и пѣнѣ событій, и можно было надѣяться, что там будет безопаснѣе, чѣм в Одессѣ, под "учетом" ЧК.
    Много, много друзей пришло провожать меня на пристань, и когда между бортом парохода и берегом мелькнула полоска воды, когда затихли вдали сердечные голоса привѣта и благопожеланій, когда бѣлый маяк Одесской гавани остался позади -- сильно взгрустнулось... Жаль было покидать чудом найденнаго в водоворотѣ жизни брата, своих друзей и красавицу-Одессу, гдѣ было пережито так много и тяжелаго, и свѣтлаго...
    Но жизнь звала вперед...

    Кому быть разстрѣлянному, тот не потонет!

    Раннее утро. Сѣрая пелена тумана еще стелется по водѣ. Я стою у поручней и задумчиво смотрю на катящіеся водяные валы, с шумом разбивающіеся о борт. Вот на валу какой-то обломок. Волна покачивает его и вдруг, подхватив на свой пѣнистый гребень, перекидывает дальше.
    "Так и моя жизнь, думаю, я волны разбушевавшейся стихіи бросают меня из стороны в сторону, и вѣтры гудят над моей головой. Разобьет-ли меня о скалы эта буря или суждено мнѣ выплыть живым на мирный берег? Бог знает"...
    Внезапно раздавшіеся шум и крики вывели меня из философской задумчивости.
    Я глянул вверх, на капитанскій мостик. Там с блѣдным лицом, освѣщенный первыми лучами восходящаго солнца, стоял вахтенный и дрожающей рукой показывал на воду.
    Я посмотрѣл по этому направленію, и сердце замерло у меня в груди...
    В нѣскольких метрах от борта скользила мимо нас, словно какое-то морское чудовище, черная желѣзная спина пловучей мины...
    Ея круглая поверхность чуть блестѣла в первых проблесках зари, на страшных отростках-щупальцах висѣли зеленыя змѣи водорослей, а свѣтлыя и прозрачныя 147 волны с бѣлыми гребнями, как бы шутя и играя, ласкали ея стѣнки.
    -- Вот она, смерть!..
    В теченіе нѣскольких секунд никто не мог шевельнуться и вздохнуть. Сердце, казалось, перестало биться, и вся жизнь сосредоточилась в зрѣніи.
    Задѣнем-ли?.. Уйти уже нельзя: махину парохода не повернешь, как игрушечный кораблик. А заряд мины ра<з>считан для взрыва могучаго броненосца. Что останется от нас?!
    Задѣнем ли?..
    Миг... и мина, так же спокойно и важно покачиваясь, медленно прошла мимо борта... Вздох облегченія вырвался из груди всѣх.
    Зазвенѣли звонки машиннаго телеграфа, и пароход стал медленно поворачивать. Держа мину под неусыпным наблюденіем полудюжины биноклей, мы подошли к ней на ра<з>стояніе 50 метров.
    -- "Пли!" -- раздалась команда на кормѣ, и прогремѣло нѣсколько винтовочных выстрѣлов. Оказывается, на борту было нѣсколько солдат с винтовками, и мину рѣшено было потопить.
    Выстрѣлы гремѣли.
    -- Довольно, довольно! -- отчаянно кричал в рупор капитан. -- Мина потонет и так, если хоть одна пуля попала. Подождите, не стрѣляйте!
    Но его совѣт опоздал. Грянуло еще нѣсколько выстрѣлов, и вдруг высокій пѣнистый столб воды поднялся вверх. Страшный грохот прокатился по поверхности моря, и громадная волна качнула наш пароход. Туча водяных брызг залила нашу палубу, и когда она разсѣялась, поверхность моря была пустынна. Мины уже не было...
    -- Да это вѣдь дѣло обычное, -- радостно взволнованным тоном, жестикулируя, разсказывал вахтенный на мостикѣ. -- Это все минныя загражденія времен міровой войны. Буря сорвет вот этакую сволочь и катает себѣ по волнам. Наткнешься, и аминь. Вѣдь в двух метрах от борта прошла, проклятая.
    -- А почему она не сразу взорвалась? -- спросил кто-то снизу. 148
    -- Да видно, не попали сразу в запал. Она бы и так от пробоин затонула, а то, вот, осколком кого-нибудь по черепу могло садануть... Ну, да развѣ эти ребята выдержат! Они в мину, как в медвѣдя стрѣляли. На совѣсть... Ну, все-таки пронесло и то -- слава Богу!
    И "совѣтскій красный моряк" снял фуражку и с глубоким чувством... п<е>рекрестился.
    Я посмотрѣл на море, по которому спокойно и лѣниво шли валы волн, на вырисовывавшіеся вдали в розовом туманѣ утра скалистые берега Крыма и улыбнулся.
    Судьба! "Кысмет", как говорят турки... 149

    Часть <Глава> III

    На борьбу с судьбой
    Иди -- пѣсни пой,
    И гляди вперед
    Ясным соколом...

    В подпольѣ

    Взгляд с политических высот

    Гдѣ-то в Москвѣ, на многолюдном съѣздѣ комсомольцев, поздно ночью, послѣ горячих докладов "с мѣст" о незатухающей работѣ скаутов, о рядѣ неудач в "освоеніи" этой "чуждой коммунистической идеологіи" организаціи, взметнулся, наконец, лѣс голосующих рук, и легальное существованіе скаутов было прекращено.
    Читателю, не вполнѣ ясно представляющему себѣ совѣтскую дѣйствительнос<т>ь, будет, вѣроятно, не вполнѣ понятно, почему коммунисты подвергли гоненіям скаутскіе отряды, далекіе от политики, казалось бы, цѣнные в любом государствѣ.
    Чтобы помочь читателю уяснить положеніе скаутской организаціи в этот бурный період, я на секунду прерву боевой ритм моего разсказа небольшим политическим обзором.
    Совѣтскій строй, представляющей собой небывалый в исторіи міра аппарат давленія, не разрѣшает существованія никаких организацій, кромѣ коммунистических или находящихся под их непосредственным руководством (хотя бы и завуалированном). В СССР не только матеріальная жизнь человѣка сжата жестокими тисками полуголоднаго существованія, но и интеллектуальная и моральная сторона этой жизни может развиваться только по путям, одобренным коммунистической партіей. 150
    Естественно, что всякое, хотя бы и небольшое, объединеніе людей на почвѣ интересов, хотя бы и не враждебных власти, но стоящее внѣ обще-государственной и партійной системы, разсматривается, как чуждое, не "свое". А в СССР, в его внутренней политикѣ, царит лозунг: "кто не с нами -- тот против нас". И понимается этот лозунг со всей фанатичной безпощадностью. Или -- или. Аполитичности -- нѣт мѣста.
    Отсюда понятно, почему скаутская организація так же, как и сокольская, не бывшая коммунистической ни по своей идеологіи, ни по подбору руководителей и молодежи, цѣликом вошли в разряд "контр-революціонных сообществ".
    Много общественных организацій прекратило свое существованіе с приходом власти совѣтов. Наиболѣе счастливыми из всѣх организацій молодежи оказались чисто спортивныя, с их сравнительно узкими задачами физическаго развитія и спорта. Онѣ просто перемѣнили свои названія, использовав для этого все многообразіе слов: "пролетарскій", "красный", "трудовой", "ленинскій", "революціонный", продолжая свою дѣятельность, поскольку общій голод позволял это.
    Но всѣ группировки, основанныя, хотя бы и не на враждебных, но "чуждых" коммунизму идеях: "Сокол" -- с его идеей нравственнаго и физическаго воспитанія славянских народов, "Маккаби" -- с его идеей сіонизма и, наконец, скауты -- с их братством молодежи на почвѣ служенія Богу, Родинѣ и ближним -- всѣ эти націоналистическія организаціи стали преслѣдоваться.
    В отношеніи к скаутам у Комсомола нашлось, кромѣ общеполитических причин непріязни, еще и личное, так сказать, соперничество в отношеніи вліянія на молодежь.
    Это соперничество появилось не сразу.
    В 1921-23 годах Комсомол переживал очередной період своих затрудненій, или, как принято красиво выражаться в Совѣтской Россіи, "болѣзней роста". В эпоху гражданских войн политически незрѣлая молодежь, которая вѣрила в яркіе лозунги и широкія обѣщанія прекрасно поставленной пропаганды, питала ряды Комсомола 151 притоком новых сил. Но когда в первые же мирные годы контраст между теоретическими установками и обѣщаніями власти и безпросвѣтной и мрачной дѣйствительностью сдѣлался совсѣм уж очевидным, русская молодежь, с характеризующей ее высотой идейных запросов, рѣзко отшатнулась от зазываній Комсомола.
    В тѣ времена аппарат совѣтской власти еще не научился так, как теперь, заставлять силой экономическаго давленія принимать участіе в своей работѣ. Тогда еще званіе комсомольца не несло с собой громадных матеріальных и карьерных преимуществ.
    В итогѣ, приток новых сил прекратился, и комсомол стал хирѣть.
    В помощь ему выступил организаціонный опыт старшаго поколѣнія. Если для партіи была успѣшно создана смѣна, в видѣ КСМ, то кто, собственно, мѣшает самому КСМ создать себѣ по такой же схемѣ младшую ступеньку? И оттуда организованным ("нормированным") непрерывным потоком лилась бы струя "новой смѣны", изолированной в процессѣ своей "проработки" от всяких тлетворных вліяній и воспитанной на всѣ 105 процентов на принципах совѣтской государственности -- "Ура!" "Единогласно!" и "Вгрызайся, куда указывают!"
    Итак, Комсомолу было дано заданіе родить себѣ дѣтище. Так как по своему мужественному характеру КСМ не мог считать себя вполнѣ подготовленным для выполненія таких, все-таки деликатных, функцій, то вожди КСМ не без явной резонности сообразили -- "давайте, чѣм самим рожать, сопрем откуда-нибудь готовенькаго ребенка!"
    Ребеночек на примѣтѣ был -- это была скаутская организація, широко распространенная по всему лицу земли россійской и насчитывавшая в своих рядах нѣсколько десятков тысяч дѣтей и юношества. Ну, чѣм не клад для боящагося мук материнства Комсомола?
    Широким росчерком пера скауты мгновенно, как по мановенію волшебнаго жезла, были превращены в "юков" -- юных коммунистов. Смѣна была создана.
    В тѣ сравнительно гм... гм... блаженныя времена преклоненія и безусловной вѣры во всякія марксистскія 152 утопіи считалось, что коммунистическая идеологія прирождена человѣку, и что только рамки "пррроклятаго буррржуазнаго строя" (с соотвѣтствующими удареніями на р) не дают этому прирожденному homo socialisticus'y вести себя так, как это полагали "великіе учителя марксизма". Не даром вѣдь "маленькій человѣчек в Кремлѣ", (Ленин), болтая в воздухѣ не доходящими до пола ногами, настойчиво вопрошал удивленнаго Уэльса: "А когда же наступит в Англіи пролетарская революція?...7)
    Прошли мѣсяцы, и выяснилось, что КСМ живет своей гм... гм... коммунистической жизнью, а юки-скауты -- своей, и что сближенія между этими почти одинаковыми по названію организаціями отнюдь не наблюдается.
    Комсомол был искренно удивлен -- как это так юношество не коммунизируется? Увѣренность в том, что смѣна автоматически вырастет "подходящая", пошатнулась. Надо, как оказалось, коммунизировать другими методами.
    И вот тогда началось великое "освоеніе" скаутских отрядов. Путем задабриваній, соблазнов, запугиваній, арестов, высылок, подкупов, политических бесѣд и всѣх многообразных методов большевицкой пропаганды в теченіе нѣскольких лѣт скауты передѣлывались в коммунистов. И постепенно из всей этой картины организованнаго давленія стал вырисовыват<ь>ся один основной вывод. Молодежь идет на уступки до какого-то предѣла, и границы этого предѣла по каким-то, непонятным для комсомольцев, законам точно опредѣляются среди всѣх скаутских отрядов всей Россіи. И шаги уступок неизмѣнно останавливаются на той грани, когда требуется поколебать основные моральные устои "стараго воспитанія". И тогда скаутскіе отряды, не имѣя сил бороться открыто, разсыпаются на неуловимыя кучки своих патрулей, но не подчинаются насилію и нажиму.

    7 "Россія во мглѣ", Г. Уэльсъ.

    Всѣ эти наблюденія, собранныя со всѣх концов Россіи, привели центральный Комитет Комсомола к печальному убѣжденію, что скауты не пригодны в качествѣ строительнаго матеріала для его цѣлей и что волей-неволей 153 приходится создавать собственную смѣну из дѣтей, еще не "зараженных" моральными идеями скаутинга.
    Нужно было "заимѣть" такую организацію дѣтей, которая давала бы "выдержанную большевицкую смѣну" в Комсомол, которая росла бы в полном подчиненіи "генеральной линіи" и ея вождей и становилась бы неразсуждающим винтиком совѣтской машины гнета и террора.
    Так родилось "піонерское движеніе".
    До этого момента враждебность Комсомола к скаутингу зависила от контраста между идей религіи, альтруизма и служенія Родинѣ, вложенной в скаутинг, и коммунистической проповѣдью ненависти, безбожія и матеріализма. Послѣ же созданія юных піонеров скаутов стали разсматривать еще и как опасных соперников, со всѣми вытекающими отсюда послѣдствіями.
    И если до 1923 года скауты, кое-как отбиваясь от назойливых попыток "освоенія", сохраняли все-таки возможности легальнаго существованія, то послѣ историческаго рѣшенія съѣзда КСМ скаутинг перешел в положеніе преслѣдуемой и запрещенной организаціи.
    И період этого "подпольнаго" существованія 1923-26 г. г. непремѣнно войдет в исторію молодежи, как яркій примѣр героической борьбы русскаго юношества против всей мощи безпощаднаго давленія большевицкаго государственнаго аппарата.

    Негнущаяся молодежь

       "...Времена, когда стѣны смѣялись, женщины плакали, а 500 отчаянныхъ мушкетеровъ кричали:
    -- Бей, бей!.."
    Д ю м а.

    Окраина Севастополя. Уютный маленькій бѣлый домик боцмана Боба. Опять я в семьѣ своих старых друзей.
    Вот, крѣпкая фигура хозяина, с его круглым добродушным лицом и вѣчно торчащим бѣлобрысым вихром. Вот, Ничипор, наш поэт, худой и высокій, с задумчивыми глазами, всегда готовый мягко и насмѣшливо улыбнуться. Вот, Григ, с его постоянно напряженным чуть чуть страдающим выраженіем лица, молчаливый и замкнутый... 154
    Маленькая Лидія Константиновна, с постарѣвшим лицом и усталым взглядом, как и прежде, ласково улыбается взрывам молодого веселаго смѣха. Тамара задумчиво склонила над стаканом чая свое обрамленное тяжелыми черными косами лицо и только изрѣдка внимательно и дружелюбно всматривается в лицо разсказчика.
    Хохотунья Таня, сверкая то улыбкой, то звонким серебром смѣха, хлопочет около толстаго уютнаго самовара, и ея заботливая диктаторская рука поддерживает конвеер скромнаго ужина.
    Я разсказываю свои одесскія приключенія. Севастопольцы дѣлятся своими переживаніями.
    -- Ну, а теперь-то Комсомол прижал вас здорово? -- спросил, наконец, я.
    Боб задорно встряхнул головой.
    -- Ну уж и прижал! Не так-то легко, Борис Лукьяныч, это сдѣлать. Мы ребята крѣпкіе. Извернулись. А знаете, как? Ударились в спеціализацію!
    -- Да вот как: кромѣ наших обычных сборов и походов, мы распредѣлили нашу работу, так сказать, "на внѣшній рынок": герли взяли на себя помогать Тамарѣ в ея пріютѣ.
    -- Оффиціально, как скауты?
    -- Ну, нѣт, конечно. Как школьницы и "литераторы". Это вам потом самый главный "литератор" объяснит эту их "халтуру"8).
    Ничипор поднял бровь, улыбнулся, но промолчал.
    -- Ну, а сухопуты9) наши сейчас на себя больницу взяли на Корабельной сторонѣ -- тоже, значит, по санитарной и развлекательной линіи.

    8 Тип совѣтской дѣятельности: работа для "видимости", тяп-ляп, без серьезных задач и цѣлей, с оттѣнком жульничества.

    9 Отряд сухопутных скаутов.

    -- Ну, а вы, моряки?
    -- У нас совсѣм новая линія, -- засмѣялся Боб, -- по безпризорной части.
    -- Это что еще за спеціальность?
    -- А это мы безпризорников обрабатываем. Ей Богу, здорово интересно. Хорошіе ребята среди них есть. 155 Как раз послѣзавтра наш морской поход с ними. Поѣдем вмѣстѣ? А?
    -- С удовольствіем. А если шторм?
    -- Нѣт, что вы, Борис Лукьянович. Никак это невозможно. Заказана на небѣ погода 1-го сорта. Значит, ѣдем?
    Я кивнул головой.
    -- Вот это -- дѣло. Ну-ка Григ, -- обратился боцман к своему патрульному, -- скажи, братишка, ребятам, чтобы завтра осмотрѣть шлюпки -- скажи, Борис Лукьяныч с нами ѣдет, чтобы не осрамиться.
    -- Есть, есть.
    -- Ну, а как самый момент ликвидаціи отрядов у вас здѣсь прошел? Кто мнѣ, ребята, про это разскажет?
    -- Как прошел, спрашиваете? -- с сумрачным лицом отвѣтил Ничипор. -- Ну, вы знаете, конечно, что для комсомольцев слово "ликвидація" значит -- "бей и громи". И на нас тоже, конечно, накинулись и грабанули...
    Он рѣзко замолчал, словно вспомнил о чем-то тяжелом. Пріумо<л>кли и всѣ за столом и словно облако досады прошло по их лицам.
    -- Ну, и что же вышло? -- прервал я паузу.
    -- Что вышло? -- переспросил Ничипор каким-то приглушенным голосом. -- Разсказывать, право, не хочется. Помните, Борис Лукьянович, как 2 года тому назад нашу милую хавыру разрушили. -- Уж на что обидно было! А теперь еще хуже вышло... Помните наше знамя старое?
    -- То, с образом Георгія?
    -- Да, да, еще при Олегѣ Ивановичѣ освященное...
    -- Что с ним случилось?
    -- Забрали... -- Голос юноши прервался, он отвернулся и нервно зашагал по комнатѣ... -- Ну, и чорт с ними, что забрали, реквизировали -- это, по крайней мѣрѣ, понятно. На то и война. Но вы знаете, Борис Лукьяныч, что они с ним сдѣлали? На общем собраніи комсомольцев торжественно порвали, привязали к палкѣ и стали пол подметать... А потом... потом -- в уборную бросили. -- Послѣднія слова вырвались у Ничипора сквозь зубы, и пальцы его сжались в кулаки.
    Боцман не выдержал. 156
    -- Ax, чорт, -- вскочил он в волненіи. -- И как это все-таки вы отдали это знамя?
    -- Да меня как раз дома не было, -- мрачно отвѣтил Ничипор. -- Штаб-квартира нашего отряда в моем домикѣ. Ну, что-ж сдѣлаешь: ночью вломились, стариков моих до смерти перепугали... Все перебили, переломали... Бюст адмирала Нахимова, героя Севастопольской обороны, у нас был -- так только порошек почти один остался -- так ломами его били. Ну, и знамя, конечно, забрали... У-у... Сволочи, -- вырвалось у него. -- Простите, Лидія Константиновна, пожалуйста, простите. Ей Богу, нечаянно. Уж очень обидно вспоминать...
    -- Ну, а другіе отряды?
    Боцман облегченно вздохнул.
    -- Ну, нам-то удалось спасти.
    -- Выругайте их, Борис Лукьянович, -- прервала его Тамара. -- Вѣдь этакіе отчаянные ребята. Знамя они, правда, и свое, и наше спасли, но сами чуть не погибли.
    -- Как это вышло?
    -- Да, вот, дѣло прямо в минутах было... Мы как раз получили свѣдѣнія, что налет комсомольцев вот-вот грянет. Я -- к Лидіи Константиновнѣ, за наше знамя и -- в Яхт-Клуб. А там наши, вот, адмиралы всѣ в шлюпку, парус, значит, на бом-брам-стеньгу, или как там: гафель, гальюн или бимс...
    -- Да уж говори прямо, "подняли" -- что тут! -- снисходительно уронил боцман. -- Запутаешься в снастях и не выберешься.
    -- Ну, ладно, -- засмѣялась Тамара. -- Значит, подняли парус и ходу. Хотѣли сперва куда-нибудь в Сѣверную бухту, к Инкерману, да потом подумали -- еще в бинокль могут подсмотрѣть. А тут как раз волненіе сильное было. Бр... Даже по бухтѣ барашки ходили. А они, чертенята, не долго думая, лѣво руля (так что ли, Боб?) и в открытое море. А в этот день вѣтер, волны были. Сколько баллов, Боб?
    -- Да что-то 9 или 10, -- с дѣловитой небрежностью стараго морского волка отвѣтил боцман.
    -- Вот, и я помню. Из гавани даже пароходы не выходили в открытое море. А они, понимаете, Борис Лукьянович, 157 рѣшили -- кружным путем на шлюпкѣ, по бурному морю, в Георгіевскій монастырь...
    -- А что-ж, -- холодно спросил Григ, -- так, по твоему, и отдать знамена комсомольцам?
    -- Да нѣт! Но хоть бы не в такой путь пошли! Ну, завернули бы за мыс и высадились бы. Так нѣт же! Они, дядя Боба, миль 10 по бурному морю так и прошли. Уж послѣ, как мы узнали -- так и ахнули... Лидія Константиновна собиралась им чубы драть, да уж как-то смилостивилась.
    -- Побѣдителей не судят, -- разсмѣялась княжна. -- Что с ними дѣлать!
    -- Зато знамена спасены были! -- сіяя, воскликнул Боб.
    -- Ну, а в морѣ-то трудновато было?
    -- Бррр... Да, по совѣсти сказать, здорово неуютно. Мы к вечеру вышли. Пока, это, маяк обошли с юга -- смеркаться начало. А шторм наворачивает все сильнѣй и сильнѣй. Мотает нас, как щепку, да и заливает. Пока мы подошли к монастырю -- совсѣм стемнѣло. Ну, а в темнотѣ к скалам в такой шторм не подойти -- разобьет, как скорлупку. Намучились мы, что и говорить. Еще счастье, что мы с собой и лагерныя ведра взяли -- не хотѣли и их комсомольцам отдавать. Воду-то все время из шлюпки и отливали. И ничего...
    -- Да я вижу, что ничего, -- невольно разсмѣялся я. -- А могло бы быть и похуже.
    Боцман беззаботно махнул рукой.
    -- Э... Ладно... Что там. Все хорошо, что хорошо кончается. Это, вот, Григ, дѣйствительно, молодец -- предупредил нас во время.
    -- Мнѣ просто повезло, -- отмахнулся от похвалы Григ. -- В послѣдній момент узнал. Комсомольцы ждали рѣшенія Москвы: как радіо получили -- так и в атаку с ломами: "крой, ребята, Бога нѣт"... Я бы и Ничипора успѣл предупредить, да дома там никого не было. Хотѣл было еще раз забѣжать, да уже поздно было.
    -- Что-ж дѣлать, друзья. Такія штуки по всей Россіи пошли. Дѣло прошлое... Ну, а теперь как вы сорганизовались? 158
    Боб весело разсмѣялся.
    -- Мы теперь окопались при Яхт-Клубѣ Всевобуча10) и гордо называемся "допризывники по системѣ "скаутинг". Поди -- укуси. Смѣна красным морякам, а не какая-нибудь контр-революція. Военные нас поддерживают, дали двѣ старых шлюпки. Мы их отремонтировали, ведем с допризывниками морскую подготовку, а сами незамѣтно и своими дѣлами занимаемся. Ничего, живем, не унываем... Потом же мы всѣ подвохи комсомольцев заранѣе знаем: у нас вѣдь свой ручной комсомолец есть.

    10 Отдѣл Всеобщаго Воинскаго Обученія.

    -- Кто это?
    -- Да, вот, Григ.
    -- Вы, Григ? Вы -- комсомолец? Всерьез или по названію?
    -- Да что, Борис Лукьяныч, дѣлать-то иначе? -- смущенно сказал юноша. -- Я уж думал и так, и этак -- другого выхода никак не нашел. Видите ли, по моей слесарной спеціальности я числюсь производственным рабочим и хочу как-нибудь в Автомобильный Институт в Москву поѣхать учиться. Не оставаться же вѣк слесарем! Ну, а туда только комсомольцев и направляют. Я и рѣшил...
    -- Он и у нас совѣта спрашивал, -- вмѣшалась Тамара. -- Мы тоже рѣшили, что он прав. Нужно пробиваться вперед. Что-ж дѣлать? А Григу без комсомольскаго билета пути никуда нѣт. Вопрос жизненной тактики... Но зато нам, Борис Лукьяныч, он здорово полезен. Уж мы-то обо всѣх затѣях комсомольцев заранѣе знаем. Нас, герлей, вѣдь тоже он предупредил о налетѣ.
    Я посмотрѣл на смущенное лицо Грига, его открытые честные глаза, вспомнил его исторію с секретным сотрудничеством в ЧК и успокоился. Этот -- был и останется нашим.
    -- А в Комсомолѣ не знают развѣ, что вы скаут?
    -- Знают, что я когда-то был скаутом, но считают, что я разочаровался и, как блудный сын, вернулся в лоно коммунизма.
    -- А вы не боитесь, что вас обвинят в двурушничествѣ? 159
    -- Ну, что-ж, -- спокойно отвѣтил он. -- Тут борьба мозгов -- кто кого обманет. Не думал я, что придется лисой изворачиваться, да, вот, пришлось. Такое время, значит. Тут только хитростью и можно держаться. Я теперь вродѣ как настоящій развѣдчик в чужом лагерѣ, -- засмѣялся Григ. -- Поймают -- ну, что-ж: на то и война. По крайней мѣрѣ знаешь, за что. Хоть не так обидно. А сколько народу погибло, вот так, за здорово живешь? Эх...

    Когда становится нечѣм жить...

       Господи Боже! Склони Свои взоры
       К нам, истомленным в суровой борьбѣ...
    Бальмонт.

    Поздно вечером, послѣ этого сбора шли мы с княжной Лидіей по каменистым залитым лунным свѣтом улицам города. У больших чугунных ворот старая начальница остановилась.
    -- Пройдемте, Борис Лукьянович, через бульвар, -- сказала она. -- Вы вѣдь не спѣшите?
    По широкой песчаной аллеѣ мы подошли к громадному бѣлому зданію панорамы, окруженному густой рамкой темных деревьев.
    Раньше в больших нишах круглой стѣны стояли бюсты героев Севастопольской обороны, погибших здѣсь 70 лѣт тому назад. Теперь эти ниши были пусты.
    -- А куда же бюсты отсюда дѣвались? -- удивленно спросил я. -- В музей, что ли, отвезли?
    -- В музей? -- горько улыбнулась княжна. -- Ну что вы, Борис Лукьянович! Героев имперіалистической войны да в пролетарскій музей? -- иронически подчеркнула она. -- К ним отношеніе попроще.
    -- А как же?
    -- Да просто веревки на шеи понакинули, стащили вниз и разбили ломами, поглядите: вот еще бѣлые осколки лежат -- вот, у стѣн...
    Я отвернулся с глубоким чувством негодованія.
    -- Разнузданный инстинкт разрушенія, -- тихо сказала княжна. -- Ломай, бей без оглядки все старое, "отжившее". 160 А, вот, когда дѣло доходит до стройки, до созиданія -- тут тупик...
    -- Значит, ваше мнѣніе о "стройкѣ новой жизни" -- пессимистическое?
    -- И очень даже, -- печально прозвучал отвѣт старой учительницы. -- Эти бюсты -- что! Это -- пустяки. Всѣ эти матеріальныя разрушенія сравнительно не так страшны. А вот, когда души дѣтскія ломаются, да вывихиваются, вот, это -- уже трагедія.
    -- Вы про комсомол говорите?
    -- Да не только про комсомол, да піонеров -- про всю молодежь. Вот, возьмите наши школы. Отмѣнили все с одного маху -- и программы, и методы, и учебники. А новаго ничего не создали. Ну и хаос... Да какой хаос! -- с горечью продолжала она. -- Вѣдь мы, педагоги, не знаем прямо, что дѣлать, чему учить, чему воспитывать. Комсомольскія ячейки, куда вошли почти сплошь хулиганы, дѣлают в школѣ, что хотят, даже преподавателей увольняют. Дѣти дичают все больше. Программы, методы, системы мѣняются каждые 2-3 мѣсяца. Чехарда... А тут, вот, еще и скаутскіе отряды закрыли: нашли тоже, видите ли, новую "гидру контр-революціи"... Эх, лучше не думать...
    Мы долго молчали, глядя на чудесную картину озареннаго призрачным лунным свѣтом бульвара. Царила полная тишина. Только неумочный шум цикад едва слышно звенѣл в настороженном покоѣ южной ночи...
    -- Хорошо, -- вздохнула княжна. -- Уходить не хочется. Забываешь о тревогах дня... Вот, кстати, я хотѣла спросить вас, Борис Лукьянович, о ваших планах на будущее. Как видно, запрещеніе КСМ вас не остановит?
    -- Я буду откровен с вами, Лидія Константиновна, -- задумчиво отвѣтил я. -- Видите ли, иллюзій относительно будущаго у меня нѣт. Были, пожалуй, когда я ѣхал сюда, в Россію, из Константинополя. Но дѣйствительность скоро и радикально излѣчила меня. Я, как и вы, не вѣрю в "новую жизнь"... Но вы спрашиваете, очевидно, о перспективах подпольной скаутской работы?
    -- Да, и об этом тоже.
    -- Ну, что-ж! Перспективы самыя унылыя. Конечно, 161 нас раздавят, сомнут. Развѣ в этом можно сомнѣваться? С одной стороны, юношескія группы, необъединенныя и неорганизованныя, вооруженныя только моральной силой своей идеи, а, с другой -- вся мощь государственнаго аппарата, с его бездушным механизмом. Силы уж очень неравны...
    -- Но вы продолжаете бороться?
    -- Нѣт, Лидія Константиновна, я не столько борюсь, сколько пытаюсь смягчить удары, которые уже стали падать на нашу молодежь... Вот, вы видите сами -- наши ребята не с<к>ладывают оружія. Для них вѣдь такая борьба -- не трагедія, а только почва для испытанія их молодых, бьющих через край сил... Эта тяга к борьбѣ -- стихійна, и вы знаете, княжна, над ней, может быть, можно и посмѣяться, но не преклониться перед ней нельзя. Вѣдь это же проблеск той силы, той идеи, которую мы с вами воспитывали в них столько лѣт... Вот сейчас -- возьмите, ребята не хотят сдаваться перед натиском грубой силы, и это не есть подзадориваніе взрослых, а честно понятое слѣдствіе нашего воспитанія... Это -- чувство долга, правды и чести...
    -- Но если, по вашему мнѣнію, вся эта борьба обречена на провал, -- что же вы собираетесь дѣлать?
    -- Я много думал над этим и рѣшил, что весь свой авторитет и опыт я употреблю на то, чтобы боевой инстинкт и спайку ребят переключить на другія формы дѣятельности.
    -- Другія? Какія же? -- удивилась княжна.
    -- Ну, прежде всего -- внѣшне, в порядкѣ камуфляжа, в Одессѣ, напримѣр, под маркой спорт-клуба. Здѣсь -- допризывники и "литераторы". И вы, конечно, замѣчаете, Л. К., что это не столько стремленіе к подпольной дѣятельности, как просто инстинкт объединенія в жизненной борьбѣ. Русская молодежь начинает дѣлиться на два лагеря -- этот, вот, комсомольско-піонерскій, без всяких моральных установок, и другой -- вот вродѣ наших ребят. Вы, вѣроятно, чувствуете, что наши ребята не пойдут грабить и комиссарствовать. И эта молодежь все равно будет объединяться... Я знаю, что и сокола, и 162 школьники, и даже спортсмены начинают группироваться своими ячейками.
    -- Но развѣ такія формы объединенія не опасны?
    -- Конечно, опасны. Но что-ж -- умыть руки? Вѣдь борьба за душу перерастет в политическую борьбу. В этой неравной борьбѣ наша молодежь рискует многим. Бой начинается. Развѣ могу я уйти в сторону? И, по вашему, развѣ не нужно бороться?
    Моя спутница не отвѣтила.
    Мы вышли на край бульвара, гдѣ высились старинные, возстановленные, как историческіе памятники, бастіоны. Громадные чугунные стволы старых орудій молча смотрѣли сквозь амбразуры валов. Горы круглых ядер высились по сторонам, а внизу, за обрывом неясно сверкали сотни огоньков городских окраин.
    Влѣво, за темнѣющей гладью бухты, высоко за полосой огоньков Корабельной стороны, на темном южном небѣ, в серебристом свѣтѣ луны обрисовывался плоскій купол страшнаго Малахова Кургана.
    Давно, давно, 70 лѣт тому назад, эта твердыня, каждая пядь которой пропитана человѣческой кровью, в теченіе 11 тяжелых мѣсяцев героически защищала осажденный Севастополь.
    И нѣсколько лѣт тому назад, прощаясь с севастопольской дружиной, наш Старшій Скаут, О. И. Пантюхов, с полным правом мог сказать:
    -- Вам есть с кого брать примѣр выполненія своего долга. Будьте стойки и мужественны, как славные защитники Севастополя.
    И вот, они сейчас выполняют прощальный завѣт своего старшаго друга...
    Мы присѣли на скамью на краю обрыва. Старая начальница задумчиво смотрѣла на мирную картину спящаго города. Мы долго молчали, погруженные в свои думы.
    -- Я знаю, Лидія Константиновна, -- прервал я молчаніе, -- что все это невеселыя перспективы. Но что-ж дѣлать? Мнѣ уж не отойти в сторону. Нити моей жизни и сердца слишком тѣсно переплетены со скаутингом...
    -- А ваше будущее? -- так же тихо спросила княжна. -- А что же дальше? Вы думали над этим?.. 163
    -- Моя фантазія в этом направленіи рисует только мрачныя краски. Невеселые годы, что и говорить. И угораздило же нас родиться в такое неудачное время! Наблюдать за всѣм этим со стороны, или читать в исторіи или романѣ, может быть, было бы и интересно. Но переживать все это на собственной шкурѣ... Бррр...
    Лидія Константиновна невесело разсмѣялась.
    -- Завидую я вам, Борис Лукьянович. У вас еще есть будущее, ибо есть молодость. Мнѣ, одинокой старухѣ, до сих пор скауты замѣняли семью. Но вот, и семья эта, такая дорогая мнѣ, -- под жестоким ударом. А помочь не могу -- нѣт сил... И вот, любимое дѣло -- работа с дѣтьми -- разваливается, грязнится. Кругом нужда и голод. А впереди что? Вѣдь не вѣрю я ни на грош в обѣщанія земного соціалистическаго рая. Так, кровью и слезами, рай не строят...
    Мы замолчали опять. Над тихой гладью бухт пронеслись чистые ясные удары склянок морских судов. Еще и еще. То мягче, то звонче мелодично перекликались рынды кораблей, и мягкія волны звуков заливали окружающее молчаніе.
    -- Счастливец вы, Борис Лукьянович, -- грустно вздохнула старая начальница. -- У вас есть хоть силы и вѣра для борьбы. А у меня, с уходом скаутов, ничего не остается в жизни. И бороться за них у меня нѣт уже сил. Послѣднія взяла революція. Боже мой! Боже мой! Сколько горя, сколько страданій! И зачѣм?

    Живая пыль

    Человѣк, осушившій слезы ребенка и вызвавшій на его лицѣ улыбку, в сердцѣ Милостиваго Будды значит больше человѣка, выстроившаго самый великолѣпный храм.
    Конфуцій.

    Охотники за черепами

    -- Отваливай!
    Сильныя, молодыя руки упираются в багры, и между шлюпками и деревянной пристанью Яхт-Клуба протягивается 164 изумрудная дорожка морской глади, искрящейся в горячих отвѣсных лучах южнаго солнца.
    -- Весла... -- протяжно звучит команда нашего "боцмана", и дюжина лопастей горизонтально замирает над чуть плещущейся поверхностью воды. "Боцман" или, понятнѣй выражаясь, начальник отряда морских скаутов, высокій, коренастый студент-техник Боб, с оттѣнком безпокойства оглядывает обѣ шлюпки. Его круглое, добродушное лицо озабочено, но бѣлокурый вихор как-то особенно задорно выбивается из под края фуражки.
    -- На воду! -- рѣзко рвутся слова, гребцы быстро наклоняются вперед, вода бурлит под гнущимися лопастями весел, и шлюпки почти прыгают вперед, как застоявшіеся кони под хлыстом наѣздника.
    -- Раз! Раз! Раз! -- дает темп Боб, и наша "флагманская" шлюпка стрѣлой летит по бухтѣ.
    -- Лихо вышло! -- одобрительно роняет наша спутница Тамара, и боцман благодарно улыбается ей, сжимая румпель. Он доволен. Не осрамились ребята! Отвалили, что надо -- комар носу не подточит... А безпокойно было! В кои вѣки старому другу и начальнику, дядѣ Бобу, удалось прорваться в Севастополь. И теперь, послѣ долгой разлуки, он в качествѣ "почетнаго балласта" приглашен на прогулку. И, слава Богу, ребята не ударили в грязь лицом.
    Шипит струя у борта, ровной пѣнистой струей откладывается за кормой пройденный путь, и весла с плавным ритмом сочно плещут своими лопастями.
    Мимо медленно проходят громады зданій морского завода, мертвые корпуса старых броненосцев, пестрые склоны сползающих к водѣ улиц.
    -- Еще далеко, Тамара?
    Тамара, начальница герль-скаутов, теперь воспитательница пріюта, указывает рукой в конец южной бухты.
    -- Да вот там, Борис Лукьяныч, видите, сѣрая полоса справа от вокзала -- это их трубы. Там наберем ребят, сколько нужно.
    -- Запасы неисчерпаемы? -- смѣюсь я.
    Спокойное, чуть грустное лицо Тамары освѣщается слабой улыбкой. 165
    -- Ну, еще бы!.. Сюда, в Севастополь на лѣто и осень собираются тысячи и тысячи безпризорников. Тепло, солнце... Курорт, одним словом.
    -- А эти трубы для них вродѣ домов отдыха?
    -- Да, похоже на это. Это, видите ли, старыя цементныя трубы для канализаціи. Безпризорники и облюбовали их для себя. С вокзала сразу туда. А там ни дождь не берет, ни вѣтер... И главное -- взрослые не долѣзут -- узко. Вот увидите сами...
    -- И часто так, вот, с безпризорниками возитесь?
    -- Ну, не так, что очень часто, но стараемся... -- отвѣтил Боб. -- Опасно вѣдь это... И без того камуфляж такой устраиваем, что небу жарко... Комсомол, да піонеры так и рыскают, чтобы подвести... Сухопуты наши, да дѣвчата сорганизовались в литкружок "Сапог"...
    -- Это еще что за невидаль?
    Круглое лицо боцмана расплылось в лукавой улыбкѣ.
    -- А это, Борис Лукьяныч, так сказать, научно обоснованное примѣненіе к мѣстности... Эта липа полностью так называется: "Литературный кружок молодых пролетарских поэтов -- "Сапог" имени Демьяна Бѣднаго"...
    -- Но почему же "Сапог"?
    -- А это, чтобы крѣпче было... Марксист<с>кій подход... Комсомолія и думает: "навѣрное, свои парни в доску, раз так ни на что непохоже назвались!"... Это, так сказать, -- "новое слово наперекор традиціям гнилого запада"... Это тебѣ не мистическая лирика... Не "Умирающій лебедь", или "Облако мечты"... Мы уж думали назвать кружок: "Умирающій гиппотам" или, по Маяковскому, -- "Облако в штанах". Но, во первых, у нас и юбки водятся, а во вторых, -- позанозистѣй нужно. Вот, и придумали -- чего уж пролетар... тьфу, с этими словами -- ну, пролетаристѣе: "Сапог Демьяна Бѣднаго". Да и "поэзы" наши соотвѣтствующія. Вот, вродѣ:

    "Грудь моя ржаная,
    Голос избяной...
    Мать моя родная,
    Весь я аржаной!.."

    Всѣ засмѣялись. Даже обычно молчаливая и замкнутая Тамара не выдержала. 166
    -- Смѣшнѣе всего, Борис Лукьянович, -- объяснила она, -- что все это дѣйствует. Мы, вот, под такой защитной окраской работаем в пріютѣ -- по воспитательной линіи. А мальчики...
    -- Ты полегче, Тамара, -- нарочито звѣрским басом пошутил кто-то из гребцов-"мальчиков". -- А то мы и обидѣться можем...
    -- Да ну вас. Тоже мужчины выискались! Да, так мальчики на корабельной сторонѣ в больницѣ помогают -- читки, перевязки... И пока не тронули... Марка "пролетарских поэтов и поэтесс".
    -- А моряки как?
    Боб задорно тряхнул головой.
    -- Ну, мы-то совсѣм здорово окопались -- "морскіе допризывники". Нам Военкомат даже эти, вот, двѣ шлюпки дал. А кто знает, что под видом допризывников -- Комбакин11) в полном составѣ?

    11 "Комитет Баковой Интеллигенціи" -- прозвище моряков-скаутов.

    -- И это ваша общественная нагрузка -- безпризорников катать?
    -- Ну да, -- серьезно отзовался боцман. -- Жаль вѣдь ребят. Хочется хоть что-нибудь для них сдѣлать... и, знаете, презанятные и талантливые ребята там есть... Вот, сами увидите. Правда, конечно, и то, что слабые в таких условіях недолго и выживают. Вот Тамара -- молодец. Она всегда с таких походов кого-нибудь в свой пріют выудит. Так на-пару и дѣйствуем... Бои, -- так сказать, добывающая, а герли -- обрабатывающая промышленность.
    -- А часто катаете их?
    -- Да как сказать... Постольку, поскольку... жратва есть...
    -- А сегодня как?
    -- А вы на шестеркѣ не видали? Под банками? Нѣт? Ну, сегодня у нас прямо пир горой будет. Вчера в Военкоматѣ для проведенія стрѣльбы пару винтов достали и дельфина под Херсонесом угробили... Да удалось 167 еще из склада на "проведеніе допризывной подготовки" и картошки малость стрѣльнуть... Мало, конечно, но что-ж дѣлать... В общем выйдет, что дельфина раза в четыре будет больше, чѣм картошки. Ну, да это -- мелочи жизни... Мы-то люди не балованные, а эта мелюзга -- и подавно... Ну, вот, кажись, и пріѣхали.
    -- Суши весла! -- раздалась команда. Блестящія мокрыя лопасти протянулись над водой, и шлюпка, замедляя ход, плавно заскользила к берегу. Далеко сзади звучали всплески весел второй, болѣе тяжелой шлюпки. Гребцы вытирали вспотѣвшіе лбы и довольными голосами переговаривались о перспективах похода.
    Нѣсколько лѣт тому назад всѣ эти теперь взрослые юноши стояли мальчиками в скаутских рядах. А теперь каждый из них -- самостоятельный человѣк, ищущій своих путей во всем многообразіи совѣтской жизни. Но в этом походѣ мы опять -- одна старая скаутская семья...
    -- Ну, охотники за черепами, пошли! -- пошутил Боб, и мы вышли на берег.

    Безпризорники

    Невдалекѣ, в метрах 20-30, у кучи цементных овальных труб шевелилось нѣсколько групп безпризорников -- дѣтишки по виду 10-14 лѣт, грязныя, худыя, в самых разнообразных лохмотьях, из под которых пятнами мелькали полосы темнаго тѣла. Эти маленькія полуголыя существа, шевелившіяся на грязной землѣ, как-то странно напоминали червей, извивающихся на кучѣ падали. Я невольно вздротнул от этой ассоціаціи...
    -- Бей на кон!
    -- Крой, Бога нѣт!
    -- Зажаривай, Хрѣн! -- слышались возгласы из кучки.
    -- Это они на деньги играют, -- шепнула мнѣ Тамара. -- Да у них-то, собственно, только два интереса в жизни и есть -- воровать, да в карты играть...
    При нашем приближеніи безпризорники прекратили игру и с подозрѣніем уставились на нас. 168
    -- Если бы у нас была форма милиціи, да пушки на боку, -- сказал Боб, -- они давно бы уже нырнули в свои трубы и поминай, как звали. Выкури-ка их оттуда!.. Ох, не любят они властей... Смерть... Ну, Тамара, "ловчиха душ", тебѣ слово.
    -- А ну-ка, ребята, -- весело прозвучал голос Тамары. -- Кто хочет на лодкѣ прокатиться? На Учкуевку и обратно?..
    Угрюмыя, недовѣрчивыя лица безпризорников остались неподвижными. Для них взрослые всегда представляли собой какую-то власть, какое-то насиліе, попытку выбить из привычной колеи жизни куда-то в сторону тюрьмы, дѣтских домов, распредѣлителей, ГПУ, колоній, пріютов, -- словом, всяческой "дисциплины".
    -- Куды, куды? -- с подозрѣніем переспросил один мальчуган, одѣтый в рваный мужской пиджак, доходившій ему почти до пяток.
    -- Да, вот, в море, версты за три... Там поиграем, побѣгаем, покупаемся и пріѣдем обратно.
    -- Ишь, ты... Умная какая выискалась!.. На пустое-то брюхо?.. Ишь, ты, цаца какая... Сама бѣгай... -- ворчливо раздалось из кучи.
    -- Да у нас и продовольствіе есть... Пообѣдаем там же... Да развѣ никто из вас с нами раньше не ѣздил?
    На звуки разговора вылѣзли из трубы еще нѣсколько ребятишек. Один из них, курчавый маленькій мальчик, без рубахи, одѣтый в старые, бахромчатые "взрослые" штаны на веревочных подтяжках, радостно вскрикнул и подбѣжал к Тамарѣ. Его блѣдная замазанная сажей мордочка сіяла.
    -- Опять поѣдем, тетя? Правда? -- воскликнул он, -- и меня возьмете?
    -- Конечно, конечно, возьмем, милый. Ты, вот, только скажи остальным, что мы поѣздим и обратно вернемся... Они, вот, не вѣрят.
    -- Да это всѣ с послѣдними поѣздами пріѣхали... Они не знают... А тѣ, кто раньше были, в Ялту потопали -- виноград доспѣл...
    Он повернулся к остальным безпризорникам и, не выпуская руки Тамары, оживленно крикнул: 169
    -- Ребята! Ей Бо, тетка этая подходящая!.. Я ужо раз с ими ѣздил. Страсть, как хорошо! Песок, тама, как пух. Опять же и шамовка будет... Вѣдь будет, тетя, правда? -- вопросительно повернулся он к Тамарѣ.
    -- Ого-го... -- отозвался Боб. -- Сегодня у нас прямо пир будет!.. Алло! -- крикнул он в сторону шлюпки. -- Серж... Колич! А ну, покажите-ка нашего кита.
    Через нѣсколько секунд над бортом шлюпки показалась темно-зеленая зубастая морда дельфина.
    -- Видишь, ребята, обѣд-то какой будет... И картошка есть.
    -- Да... -- озабоченно-недовѣрчиво протянул изможденный узкогрудый еврейскій мальчуган. -- Знаем мы эти штучки! А, может, прямо в пріют, альбо в милицію завезете... -- он не закончил и хрипло закашлял, схватив себя за грудь.
    -- Да брось, хлопцы, дурака валять! -- дружелюбно огрызнулся боцман. -- Развѣ-ж мы похожи на мильтонов?12) Ни пушек у нас, ничего нѣт. Не в первый раз катаем... Ѣдем, что там кочевряжиться!..
    -- А дѣвченкам тоже можно? -- спросил из мрака трубы какой-то хриплый голосок.
    -- Конечно, можно, -- ласково отвѣтила Тамара. -- Вылѣзай-ка оттуда!
    Из отверстія трубы показалась спутанная грива бѣлокурых волос, и затѣм оттуда на четвереньках медленно вылѣзла дѣвочка в рваном платьѣ, с голыми руками. Она была так худа и истощена, что, казалось, порыв вѣтра свалит ее на землю. Худенькія, как спички, руки и ноги, ввалившіеся большіе глаза, синія губы...
    -- Так вѣрно -- можно? -- переспросила она, удивленно оглядывая нас.
    -- Конечно, можно, -- мягко отвѣтила Тамара. -- Может быть, еще подруги есть?
    Вмѣсто отвѣта дѣвочка наклонилась к отверстію трубы и крикнула:
    -- Манька, Аниська!.. Лѣзьте сюды! На дачу поѣдем!
    Через полминуты из отверстія трубы вылѣзли еще двѣ дѣвочки, такія же худыя и оборванныя.

    12 Милиціонеров.

    170

    -- А ты, Боб, сколько ребят можешь взять?
    -- Да на вельбот штук 6, да на шестерку еще с дюжину. Вѣсят-то они всѣ, что скелеты. Балласт пустяковый...
    -- Ну, вот, значит, 20 человѣк можем взять, -- весело обратилась к безпризорникам Тамара. -- Ну-ка, кто с нами?
    -- Я, я первый! -- восторженно взвигнул кудрявый мальчуган, все еще не выпуская руки дѣвушки. -- Возьмете меня?
    -- Ну, хорошо, хорошо, конечно. А вы, дѣвочки, с нами?
    -- А что-ж? Думаешь, мы спугаемся? Гдѣ наша не пропадала? Ѣдем что-ль, дѣвчата? -- обернулась она к подругам и смѣло шагнула вперед.
    -- А вы, ребята? Неужто сдрейфите перед дѣвченками? -- подзадоривающе спросил боцман. -- А вѣдь в дельфинѣ-то, пожалуй, пуда с три будет. Вот пошамаем-то!..
    Против соблазна сытно поѣсть не устояли вѣчно голодные желудки, и еще мальчиков 5-6 присоединилось к нам. Остальные недовѣрчиво, но уже с колебаніем плелись сзади.
    Разсаживая "пассажиров", Боб распорядился еще раз провокаціонно продемонстрировать тяжелую тушу дельфина. Сердца дрогнули.
    -- А ну, ребята... Еще мѣста есть! Кто с нами?
    Через нѣсколько минут мы отчалили с "полным штатом". На банках, под ними, на днѣ шлюпки -- вездѣ расположились пестрыми пятнами представители "издержек революціи", того милліона безпризорников, которые очутились в грязи улицы в результатѣ непрерывнаго голода и безчисленных разстрѣлов.
    -- Вот они, "цвѣты жизни", "счастливые вздохи октября", -- шепнула Тамара с какой-то болѣзненной усмѣшкой. -- Как подумаешь о их будущем, так сердце разрывается.
    -- Да. Что и говорить. Дожили. За Россію стыдно. Для нас, мужчин, это прямо, как пощечина... Б-р-р-р-р... Ну, а скажите, Тамара, как здѣсь пріюты работают? 171
    -- Да что... Прежде всего не хватает их. Вот, мы подсчитывали, поскольку это, конечно, поддается подсчету: вот, в одном Севастополѣ с окрестностями к осени этих безпризорников набирается больше тысячи.13) Конечный желѣзнодорожный пункт, да и сезон -- осень. А Севастополь -- вродѣ распредѣлительнаго пункта, они отсюда по всему побережью расползаются... Ну, так в пріютах -- их здѣсь, в городѣ три -- человѣк 100-150 помѣщается, не больше. Да и состав мѣняется каждый день: ребята бѣгут во всѣ ноги, через всѣ заборы: ни ѣды, ни платья не хватает, воспитательной работы нѣт. Казенщина. Что-ж будет привязывать ребят к пріюту, когда они в своих стайках лѣтом всегда что-нибудь своруют и прокормятся?..
    -- Ну, а в вашем пріютѣ-то как?
    -- У нас все-таки лучше, я там на службѣ, как воспитательница и со мной наши герли. И игры, и занятія, и праздники, и прогулки. Конечно, ребятам интереснѣе. У нас и побѣгов почти нѣт. Но я, вот, все боюсь, донесет кто-нибудь, что под видом лит-кружка -- скауты, "гидра контр-революціи", ну, и скандал... Еще хорошо, что только выгонят... А то и отсидѣть придется... Посмотрите, посмотрите, а дядя Боб, -- прервала она. -- И как это им все интересно... Прямо -- дикареныши...
    Дѣйствительно, оживленныя лица безпризорников всюду высовывались из под банок, планшира и с любопытством смотрѣли на наших скаутов, на двигающаяся весла, на пробѣгающіе мимо живописные берега.

    13 По подсчетам жены Ленина. Н. К. Крупской, безпризорников в 1931 г. было около 2 милліонов человѣк.

    -- Суши весла... Шабаш... Ставь мачту... -- послышались слова команды, и через нѣсколько минут бѣлая ткань паруса надулась свѣжим вѣтром. Поворот, и шлюпка вынеслась в открытое море.

    "Генерал"

    -- Ну, как ребята? Ѣдем в Турцію, а? -- шутливо спросил боцман.
    -- А нам все едино, -- откликнулись равнодушные 172 голоса. -- Хужей все едино не будет... А гдѣ подыхать -- какая заразница? Помоек там нѣт, что-ль, в твоей Турціи? -- и привычное ругательство "закруглило" одну из фраз.
    -- Ну, это уже не фасон! -- серьезно оборвал Боб. -- У нас ругаться нельзя.
    -- Чего это так? Уши, что ль, такія нѣжныя? -- насмѣшливо спросил вихрастый круглоголовый мальчуган, виртуозно сплевывая за борт.
    -- Уши не уши, а у нас, брат, такія уж правила. У нас всегда, как кто выругался, так сейчас кружку воды за рукав...
    Безпризорники засмѣялись.
    -- Ишь ты, напугал! Да хоть ведро, нам то что? Замѣсто бани...
    -- Ну, вот и ладно! Париться, значит, и будем. А вы пока, ребята, выберите себѣ старшаго, "генерала" вашего, чтобы порядок наводил.
    -- Вѣрно, это дѣло! Да вот, нехай Каракуль будет, -- раздались голоса. -- К хрѣну твоего Каракуля!.. Сенька нехай!.. Сук в рот, твоему Сенькѣ!.. Каракуля!..
    Партія Каракуля перекричала. Новый "генерал", крѣпкій курносый паренек, немного постарше, лѣт этак 15, одѣтый в женскую кофточку и длинныя, доходившія до груди брюки, довольно усмѣхнулся.
    -- Ладно, черти... Я ужо завинчу вам гайки. Подождите... Кто только руганется, я ему, ангидрит его перекись марганца, такое сдѣлаю...
    -- Го, го, го... -- раздался смѣх со всѣх сторон. -- Сам, вот, небось, выругался. Эх, ты, генерал! Кружку, ему, кружку! -- донеслись отвсюду веселые голоса.
    -- Ничего брат, Каракуль, не сдѣлаешь, -- не удержался от смѣха и боцман. -- Подавай, братишка, примѣр: на то и начальство. Ленич, дай-ка с бака кружку.
    -- Ну, вот, стану я с вами тут дурака валять! -- недовольно возразил "генерал". -- Да развѣ-ж я ругался?
    -- А то как же? Уже забыл, что ль? Память, видать, у тебя с гулькин нос. А матом-то кто нас сейчас облаял?
    -- Да это-ж я так, по хорошему, замѣсто шутки. 173 Наперед что-б бодрость, да дисциплина была... Нешто-ж это руготня?
    -- А наше дѣло шашнадцатое... Обругал и кончено. Правила...
    -- Ладно, -- внезапно разсвирѣпѣл Каракуль. -- Хрѣн с вами! Пусть никто не скажет, что Ванька Каракуль -- жулик, слову своему не хозяин! Давай сюда.
    Он сердито вырвал из рук Ленича кружку и под общій злорадный хохот поднял руку и вылил воду себѣ в рукав.
    -- Ну, а теперь, дьяволы, держись, -- угрожающе сказал он, поеживаясь. -- Уж я вам теперь ни одного мата не прощу. Все море скрозь вас пропущу. Будете вы у меня бѣдные... Ангелочков с вас сдѣлаю.
    -- Будя, Каракуль, трепаться-то. За собой лучше смотри! Воспитатель тоже выискался.
    -- Ладно, пой! Рано пташечка запѣла, как бы кошечка не съѣла! Попомните вы "генерала Каракуля"!..
    -- А почему это тебя Каракулем прозвали? -- спросил я.
    -- А это по моей спеціальности, -- гордо отвѣтил мальчик.
    -- По какой это спеціальности?
    -- Это он сзади у дам, которыя зазѣвавшись, из пальта каракуль рѣжет, -- объяснил кто то.
    -- Как это?
    -- Да, проще простого! -- самодовольно усмѣхнулся "генерал". -- Ежели которое пальто каракулевое, или другое какое подходящее с царскаго времени у старых, значит, барынь или "совбурок"14), ну, я, ясно, и слѣжу. Ну, а как дама эта, гдѣ у магазина станет или там с каким фраером15) лясы точит -- я уж тут как тут... А у меня такая бритва есть -- раз, раз и ваших нѣт, -- кусок каракуля в карманѣ...

    14 Совѣтская буржуйка.

    15 Человѣк, котораго можно обворовать.

    -- А развѣ дама не замѣтит?
    -- Когда замѣтит, -- засмѣялся парнишка, -- ужо поздно. Ищи вѣтра в полѣ. Нашего брата в толпѣ поймать, 174 надо гороху наѣвшись. Вот, все едино, как в наших трубах: пойди, укуси! Развѣ что газом, как сусликов. Да и мы сами-то не без газов!..
    -- Ну-ка, ребята, -- раздалась команда боцмана, прервавшаго нашу "инструктивную" бесѣду. -- К берегу подходим. Смотрите, чтобы безпорядку не было! По одному на берег вылѣзать.

    Первая дисциплина

    Через нѣсколько минут киль шлюпки с мягким шипѣньем вылѣз на песок, и ребята радостно повыскакивали на пляж. Вскорѣ подошла и вторая шлюпка, высадившая и свою порцію пассажиров.
    -- Ну, Каракуль, -- сказала Тамара, -- мы на тебя, как на каменную гору, надѣемся. Помоги, брат, нам порядок поддержать.
    "Генерал" гордо выпрямился.
    -- Уж раз выбрали, сучьи дѣти, я им головы попроламываю, а порядок будет. Уж будьте покойнички, я их пообломаю.
    -- Ну, ну. Ты уж лучше головы им оставь цѣлыми, а пока устрой вот что: выстрой нам их в одну шеренгу.
    -- В шеренгу? -- переспросил Каракуль. -- Плевое дѣло. Это в один секунд.
    Он подскочил к самому высокому мальчику, поставил его спиной к остальным и заорал:
    -- Эй, вы, калѣки подзаборные! Становись в очередь папиросы получать. Высшій сорт: третій Б, экстра, 20 штук 3 копѣйки.
    Ребятишки зашевелились и к нашему удивленію без всяких объясненій стали строиться в затылок один другому.
    -- Ну, ну, смирно, -- сердито закричал "генерал". -- Кто тут драться будет -- изуродую, как Бог черепаху!
    Ребята притихли. Мы почувствовали себя смущенными.
    -- Что-ж ты, Каракуль, обманывать стал? -- упрекнул Боб. -- У нас папирос вовсе и нѣт. Скауты не курят.
    -- Экая бѣда. Зато, вишь, как быстро построились. Не обманешь -- не продашь. И сицилизм без обману не строится. 175
    -- Ишь, ты, какой политик нашелся! Ну, ладно, что-ж с тобой сдѣлаешь, -- махнул рукой боцман. И, повернувшись к "очереди", он скомандовал:
    -- Направо!
    Ребята кое-как повернулись лицом к нам и замерли...
    Прошло не мало лѣт с тѣх пор... И каких лѣт! Много ярких картин промелькнуло перед моими глазами, но этот момент почему-то врѣзался в память с четкостью фотографической пластинки.
    Слѣва ровной тяжелой массой шумит темное море, медленно и лѣниво катя бѣлые гребни своих валов на желтый песок. Справа невысоко поднялась стѣна коричневых морщинистых скал, а перед нами неровной пестрой шеренгой вытянулись два десятка жалких оборванных голодных ребятишек, с напряженіем глядящих нам в лица. И вся эта картина пронизана сіяющим солнечным свѣтом и овѣяна соленым вѣтром моря...
    Многое, многое стерлось в памяти. Но почему-то эти секунды стоят, как живыя!
    -- Вот что, братишечки, -- бодро начал боцман. -- Ваш "генерал" вам малость наврал, но не так уж и сильно. Курева у нас нѣт, но зато дельфин ждет, а он жирный, как свинья. Сдѣлаем, значит, так: сперва купанье и стирка платья. На это уйдет час. За это время наши ребята сварят пол-дельфина и мы его слопаем. Потом полежим на солнышкѣ, поиграем, докончим нашего дельфина и айда домой. Кто хочет -- в свои трубы, а кто хочет в настоящій дом. Ну, как идет?
    -- Э, э, э... -- разочарованно пронеслось по рядам.
    -- И тут обман! Папирос нѣт. Чего там мыться? И так сойдет!
    Боб не обратил вниманія на воркотню "пролетаріата".
    -- Ну, ты, "генерал", принимай команду над мальчиками, а ты, Тамара, возьми дѣвочек в оборот. Ну-с! Мужчины туда, а дѣвочки туда, за тот вот утес. Ну, шагом марш!
    Ребята кучкой двинулись за "генералом", но из этой кучки сразу же стали отрываться отдѣльныя единицы с явным намѣреніем "смыться" и избѣгнуть бани.
    -- Стой, стой! -- закричал, догоняя их, боцман. -- Я 176 вам самаго главнаго еще не сказал: если кто не вымоется, да не постирает платья, ни кусочка дельфина так и не увидит. Так и знай. Тут вам морскіе порядки!
    На отставших посыпались насмѣшки, и дисциплина в "полку" сразу окрѣпла.
    -- Ну, вот, -- довольно замѣтил Боб, оборачиваясь к нам. -- Я уж знаю, за какую возжу подергать. Теперь, брат, наша власть. Теперь они у нас шелковыми будут. Голод не тетка... Ты, Ленич, со своим патрулем, займись-ка брат, дельфином, а мы потопаем к ребятам -- одному "генералу" не управиться с такой оравой. Ромка, не забудь аптечки, походную амбулаторію откроем, как всегда!
    На песчаном берегу под горячим солнышком уже копошилась дѣтвора. "Генерал" "методами соціалистическаго воздѣйствія" уже сумѣл уговорить их снять платье, и вид обнаженных дѣтских тѣл ударил, как хлыстом, по нашим нервам. Худенькія руки и ноги, торчащія ребра, сутулыя спины. Живые маленькіе скелеты. Подрѣзанные ростки жизни...
    Не без труда заставили мы безпризорников вымыть свое платье и развѣсить его сушиться на горячія, накалившаяся на солнцѣ скалы. Затѣм скауты тоже раздѣлись.
    -- Ну, а теперь, ребята, купаться, -- скомандовал Боб. -- Ты, Ромка, и ты, Григ, будьте дежурными, сверху смотрите за утопленниками, а то в волнах ни черта не увидать. А вы, ребята, так и знайте, кто утонет, тому ни кусочка дельфина. Ну, айда! Голодранци усих краін, геть у море!
    И куча веселых голых тѣл с хохотом бросилась навстрѣчу набѣгавшему сѣдому валу...
    Через полчаса голодная ватага наших питомцев с горящими от нетерпѣнія глазами кружком расположилась у костра. Их вымытыя мородочки производили самое отталкивающее впечатлѣніе. Под коркой грязи и копоти раньше не было видно так ясно, как сейчас, блѣдной землистой кожи, синих губ, ввалившихся глаз. И на эти блѣдныя лица уличная грязь уже наложила свои болѣзненные отпечатки. Это были не дѣти с ясными глазками и веселой улыбкой, это были преждевременно состарившіеся 177 подростки со слѣдами голода, лишеній и порока на истощенных лицах.
    Порціи дельфина с картошкой, нанизанныя на палочки, уже чинно выстроились на разостланном парусѣ.
    -- Ну, что-б никому не обидно было, мы нѣчто вродѣ жеребьевки устроим, -- сказал Боб. -- Ты, "генерал", всѣх своих знаешь?
    -- Ну, что за еврейскій вопрос? В одном домѣ, почитай, живем, одним дѣлом занимаемся, карманы чистим.
    -- Ну, вот, и ладно. Поворачивайся спиной.
    -- Это кому?
    -- Кому? Да хоча бы Петькѣ.
    Жадная рука быстро протягивается из кучи и цѣпко захватывает порцію.
    -- А это?
    -- Кузькѣ. А это -- Хрѣну...
    -- Ну, вот, и ладно, -- говорит Тамара, когда раздача окончена. -- Никому и не обидно. Только вы не спѣшите ребята, никто не отберет. А ѣсть нужно медленно, не спѣша. Потом вѣдь еще раз кушать будем.

    Обыкновенная исторія

    Послѣ завтрака -- мертвый час. Часть ребята дремлет -- кто прямо на солнышкѣ, кто в тѣни скал. Моряки моют и чистят шлюпки, и кучка безпризорников с интересом помогает им.
    Около нас с Тамарой, под тѣнью скалы собралась кучка ребятишек "поговорить по душам". Послѣдніе остатки недовѣрія и отчужденности уже исчезли, и в нашей маленькой группѣ воцарилась атмосфера искренней задушевности и довѣрія.
    Старшая из дѣвочек, которая первая рѣшила ѣхать с нами, путаясь в словах и порядкѣ событій, медленно и несмѣло разсказывает свою исторію.
    Маленькій безпризорник-воришка, типа Каракуля, зорко высматривает, что бы стянуть на базарѣ. Это единственная извѣстная ему форма борьбы за жизнь.

    -- Да развѣ упомнишь, как дѣло-то было?-- с трудом говорит она, задумчиво глядя на море. -- Жила я с маткой в селѣ под Курском. Говорили старики, что раньше 178 хорошо жили, да я не помню, совсѣм еще малая была. А то все плохо было. А в прошлую зиму совсѣм замучилась. Как по осени отобрали у нас хлѣб -- продналог, значит, ну, ничего и не осталось. А весной уж и совсѣм голод пошел. Сперва как-то терпѣли, а потом, не приведи Бог, как плохо стало. Лебеду, да кору стали ѣсть. Опухли всѣ. Вот, видите, какія у меня ноги-то сейчас! 179 Хоть на бал, такія тонкія, -- она насмѣшливо пошевелила своей худой ногой. -- А тогда прямо как бревна были, только, вот, силы не было совсѣм. Одна опухлость, а силы никакой. Ну, а мамка у меня старая была. Она уж с мѣста так и не сходила. Так Богу душу и отдала по веснѣ. Поплакали, похоронили мы ее, а батька и говорит мнѣ и меньшому брату, Ванятка звался, года на 2 помоложе меня был: "Собирайтесь, поѣдем куда-нибудь. Може, гдѣ в городѣ прокормимся. Здѣся все равно околѣвать: весной-то сѣять вѣдь нечѣм будет". Ну, взяли мы, значит, по мѣшку с платьем и пошли из деревни на станцію. А в деревнѣ-то мало кто уже и живой-то остался. Только хаты пустыя стоят. Ну, пошли мы, значит. А тут уж совсѣм весна была, да только дождь, буря, холод. А итти-то 50 верст надо было. Нѣсколько дней топали. Хорошо еще, что батька кусок лошадиной ноги достал на дорогу -- варили ее. Но все-таки батька больной совсѣм стал. Как пришли к станціи, он и свалился. Подобрали его на носилки и куды-то отнесли. А мы с Ваняткой так и остались. Стали просить Христа ради курочка хлѣба. Которые пассажиры давали, которые нѣт, а все лучше жилось, как в деревнѣ. А потом потерялся Ванятка. Я уж не знаю -- как. Людей набито вездѣ было. Каждый толкнет... Кому какое дѣло до мальченки? Свое горе у кажного, небось, есть. А, может, и под поѣзд попал... Махонькій вѣдь он у меня был...
    Дѣвочка замолчала, и ея худенькое лицо перекосилось гримасой боли.
    -- Ну, а потом извѣстно, что... Подруги нашлись, воровать научили. Раз своровала, другой, а потом и засыпалась. В тюрьму, а потом в дѣтдом... Посмотрѣла я там дня два, и ночью через забор ходу.
    -- Плохо развѣ было? -- с участіем спросила Тамара.
    -- Ясно, что плохо... Первое дѣло, голодовать опять пришлось. А потом -- всѣ ругают, попрекают: "Дармоѣдка, говорят, лишній илимент" и всяко!.. Ну их, -- махнула она рукой... -- Опять я на улицу пошла. С другими дѣвченками познакомилась. Потом, конечно, и мужчины пошли. Всего было... Уж лучше и не вспоминать... Как это у нас поют... 180
    И она внезапно запѣла своим хриплым срывающимся голоском пѣсню дѣвочки-проститутки:

    "Не плачь, подруженька, ты, дѣвица гулящая...
    Не мучь ты душу, объятую тоской...
    Вѣдь все равно -- вся наша жизнь уже пропащая,
    А тѣло женское вѣдь проклято судьбой..."

    В тоскливых словах этой уличной пѣсенки прозвучало уныніе и жалоба безконечно усталаго человѣка. Этот контраст дѣтскаго голоска со словами и безнадежностью горя взрослаго человѣка ошеломил нас. Тамара сердечно привлекла к себѣ поющую дѣвочку, и та, внезапно прервав свое пѣнье, прислонилась к ея плечу и горько разрыдалась.
    -- Господи, хоть бы отравиться дали! -- всхлипывая говорила она. -- Замучилась я совсѣм. Кажный ногой пнет... Пшла прочь, проститутка, кричат... Никто ласковаго слова не скажет... Словно кошка, али собака...
    Тамара ласково гладила ее по головѣ и шептала какія-то успокоивающія слова, но в глазах у нея самой стояли слезы волненія. Мало по малу дѣвочка перестала рыдать и, уткнув лицо в руки, лежала на пескѣ, и только изрѣдка ея узенькія плечи вздрагивали от подавленных рыданій.

    Око за око, зуб за зуб...

    -- Вишь, сразу видно -- баба! -- сердито сказал подошедшій Каракуль. -- Как что, так и в рев... С чего это она?
    -- Да, вот, жизнь свою вспомнила, -- тихо отвѣтила одна из дѣвочек.
    -- Жизнь, жизнь, -- ворчливо продолжал "генерал", усаживаясь. -- Ясно, что у нас не жисть, а жестянка, но скулить тоже резону нѣт...
    Видно было, что наш "генерал" привык изображать из себя забубеннаго прожженнаго парня, прошедшаго всѣ совѣтскіе трубы и зубы...
    -- Ну, а ты, Каракуль, как в трубы попал?
    -- Я-то? -- переспросил паренек с самым удалым 181 видом. -- Да очень просто -- раз, два, и ваших нѣт. Долго ли умѣючи?
    Безпризорники засмѣялись. Он залихватски подбоченился и продолжал:
    -- А ежели толком разсказать, то игрушка такая вышла. Я сам -- с Херсона, а папка мой в царское время в полиціи служил. Чѣм уж и не знаю, кажись, городовым... Ну, вот, так с два тому назад спутался он с каким-то пріятелем. Вот, разик и дернули они как-то с папкой.
    Каракуль выразительно и художественно изобразил бульканье водки.
    -- Здорово дрызнуто было... Ну, а извѣстно пьяный язык треплется, как тряпка. Словом, папка мой спьяна и ляпнул про городового-то...
    -- Я это как сейчас, вот, помню -- я тогда на лавкѣ лежал, не спал, все слышал. Не нравился этот папкин пріятель. Ох, думаю, быть бѣдѣ! Видно, и вправду этот сукин сын в ВЧК служил. Вечером вдруг машина -- папку за зад и в конверт... А там долго ли?.. Туды сюды и в подвал... Как же, "враг трудового народу"... Сволочи!.. Ох, и зло же меня взяло! Ну, думаю, уж я себѣ, может, голову сломаю, а уж тебѣ, гаду ползучему, отплачу за папкину смерть. Ну, вот, вскорости, подстерег я этого пріятеля ночью на улицѣ, да нож сзади ему в ребра и сунул...
    -- Ишь, ты!.. -- раздался восторженный возглас.
    -- А мнѣ-то что? -- возбужденно воскликнул Каракуль. -- Смотрѣть я на него буду, что ли? Он папку, сволота, выдал, а я с ним цѣловаться буду?..
    -- Ну, а потом? -- прервал тот же голос.
    -- Потом? -- небрежно протянул паренек. -- Потом -- извѣстно что: под вагон, и досвиданья -- на вольную жисть. А теперь, вот, на курорт пріѣхал под первым классом прямо из Москвы... Не жисть, а лафа: зимой -- гдѣ в Питерѣ, альбо в Москвѣ, а лѣтом -- пожалуйте на юг, на курорт...

    На пляжѣ

    Свисток боцмана прервал его хвастливый разсказ. Начались игры и состязанія. Могучій инстинкт игры, который не был заглушен даже годами голодной безпризорной 182 жизни, овладѣл дѣтьми. Веселый смѣх огласил морской берег. В азартѣ игр и состязаній забылись всѣ тревоги настоящаго и мрачные тона будущаго...
    Оказалось, что этим маленьким дикарям неизвѣстны даже самыя простыя игры, и примитивныя пятнашки, эстафетка или лисичка вызывали взрывы смѣха и оживленія. Но если в играх, требовавших ловкости и мелких движеній, безпризорники успѣшно состязались с нашими скаутами, то оказалось, что их сила и физическая выносливость подорваны уличной жизнью накрѣпко. Эти маленькіе человѣчки, изумительно выносливые к холоду, голоду и лишеніям, не могли пробѣжать без отдыха даже 100 метров, хорошенько перекувырнуться и прыгнуть...
    Но несмотря на неуспѣх состязаній по спорту, смѣху и азарта было -- хоть отбавляй. Больше всѣх торжествовал Каракуль, кружка котораго при общем смѣхѣ постоянно опоражнивалась в рукава провинившихся. К концу состязаній приз боцмана -- перочинный нож -- тому, кто меньше всѣх ругался, был выдан тому курчавому мальчугану, который первый вызвался ѣхать с нами.
    Ему досталось только четыре кружки. "Рекорд" оказался что-то больше 30...

    Концерт

    Послѣ обѣда, за которым был окончательно ликвидирован дельфин, скауты сорганизовали маленькое "клубное отдѣленіе" -- показали шуточныя сценки, фокусы, забавы и в заключеніе пропѣли нѣсколько скаутских пѣсенок.
    Лагерная пѣсенка "Картошка" имѣла необыкновенный успѣх. Ребята попросили повторить ее. Особенно понравились заключительныя слова:

    "Неуклюжіе бегемоты
    Издают протяжный вой....
    Хоть и знают скауты ноты,
    Но поют -- о, Боже мой!.."

    Слово "бегемоты" потребовало спеціальнаго разъясненія, каковое и было дано Тамарой со всѣми красками 183 тропических истоков Голубого Нила. Правда, слова Африка и Нил тоже потребовали объясненій.
    -- Да что-ж это, ребята, -- словно обидѣлся боцман. -- Все-то мы вам поем, да разсказываем. А вы нам-то развѣ не сумѣете спѣть?
    -- Мы-то? Эва! -- с ноткой обиды в голосѣ отвѣтил "генерал". -- Мы тоже не сапогом сморкаемся... Давай, робя, сгрохаем, что-ль?..
    -- А что?
    -- Да хуч бы для начала -- нашу "подвагонную". Я -- за запѣвалу... Ну-ка!..
    Хриплым, но вѣрным баском Каракуль затянул пѣсенку о судьбѣ безпризорника, вездѣ встрѣчающаго пинки и окрики. Всѣ его сторонятся и никто не пожалѣет... Вот он, одинокій и озлобленный, в кучкѣ других безпризорников встрѣчает какую-то дѣвочку и останавливается, как вкопанный...

    "-- Что, пацан, распялил зѣнки?16)
    -- Гдѣ тебѣ, дуреха, знать...
    Ты мою сестренку Нинку
    Мнѣ напомнила опять...

    Ну точь в точь твой голос звонкій,
    И глаза совсѣм твои...
    -- Ну, а гдѣ твоя сестренка?
    -- Скорый поѣзд раздавил".

    И нестройный хор маленьких оборвышей дружно подхватил:

    "Свисток, браток, да на ось...
    Нас опять повезет паровоз...
    Мы без дома и гнѣзда,
    Шатья безпризорная..."

    Мы похвалили. "Генерал" расплылся от удовольствія.

    16 Пристально смотришь.

    -- Ну, ежели вам понравилось, -- мы вам тут цѣльный концерт сварганим... А ну-ка, Сенька! Давай, Шкет, 184 что с того, что ты по дачным поѣздам воешь... Хуч тут и безплатно, да для хороших людей и веревки говорят не жалко.
    Сенька-Шкет, курносый остроглазый мальчик с огромной копной бѣлокурых растрепанных волос на головѣ, довольно ухмыльнулся.
    -- А мнѣ што? Я завсегда. С моим полным... А што?
    -- Да вот, хоть "Гон со смыком"...
    Сенька подбоченился и потопал по песку босыми ногами...
    -- Эх, чечетка не выйдет... Эх-ма!.. Ну, да все едино...
    И он начал чистым ясным голоском пѣсенку вора:

    "Гоп со смыком -- это буду я... Та-та...
    Граждане, послушайте меня.
    Ремеслом я выбрал кражу,
    Из тюрьмы я не вылажу,
    И тюрьма скучает без меня... та-та"...

    Тут Сенька разухабисто подмигнул, шевельнул плечами, и видно было, что на полу он иллюстрировал бы пѣсенку залихватским танцем...

    "Но сколько бы в тюрьмѣ я не сидѣл, та-та
    Не было минуты, что-б не пѣл...
    Заложу я руки в брюки
    И хожу, пою от скуки...
    Что уж будешь дѣлать, коль засѣл? Та-та"...

    Дальнѣйшія приключенія вора развиваются своим чередом... Вот он "весело подыхает":

    "Но если я неправедно живу, та-та,
    К чорту попаду я на луну...
    Черти там, как в русской печкѣ,
    Жарят грѣшников на свѣчкѣ...
    И с ними я литровку долбану... та-та"...

    Приключенія неунывающаго воришки продолжаются и в раю: 185

    "Там живет Іуда Искаріот, та-та...
    Среди святых лягавым он слывет.
    Гадом буду, не забуду,
    Прикалѣчу я Іуду:
    Пусть, халява, даром не орет..."

    Пѣсенка вызвала дружный смѣх. Надо признаться, что парнишка исполнил ее прямо артистически, с большой музыкальностью и юмором. Единогласно потребовали "еще".
    -- Ну, что-ж еще?.. Развѣ, вот, еще Пересыпскую. Эх...

    "Ѣшь ананасы,
    Рябчика жуй...
    День твой послѣдній
    Приходит, буржуй!.."

    -- Да брось к чортовой матери, Сенька, -- раздались голоса. -- Выбрал тоже дерьмо такое пѣть! При буржуях сам бы, небось, может, анан<а>сы жрал бы. Давай лучше жалостную!..
    -- Жалостную? Ну, ладно. С дрожементом, значит?
    Он скорчил унылую рожицу и слезливо запѣл:

    "Товарищь, товарищь,
    Скажи моей мамѣ,
    Что сын ея погибнул на постѣ...
    С винтовкой в рукою
    И с шашкою в другою
    И с пѣснею веселой на устѣ..."

    Далѣе оказывается, что причины такой трагической смерти -- романтическія:

    "Евонная Манька
    Страдала уклоном.
    Плохой между ими был контакт...
    Намазанныя губки,
    Колѣна ниже юбки...
    А это безусловно -- вредный хфакт..." 186

    Происходит соотвѣтствующая "идеологическая дисскусія", в результатѣ которой:

    "Она ему басом:
    -- Катись к своим массам!..
    Не буду я сидѣть в твоем клубе...
    -- Ах, ты, вредная гада,
    Тибя менѣ не надо,
    Я проживу и без тебѣ"...

    Но, в концѣ концов, -- "сердце не камень"... Оно разрывается от обиды:

    "Товарищь, товарищь,
    За что же мы боролись...
    За что мы проливали нашу кровь?
    За намазанныя губки?
    За колѣна ниже юбки?
    За эту, за проклятую любовь?"

    Мы были в восторгѣ. "Генерал" горделиво усмѣхнулся.
    -- Он у нас чище Шаляпина... Как гдѣ на вокзалах -- так монета и сыпется...
    -- А что ты с деньгами-то дѣлаешь? -- спросил Боб.
    -- Как это что? -- не понял вопроса Сенька. -- Обыкновенно, что...
    Теперь очередь не понять наступила у боцмана..
    -- Как это, обыкновенно?
    -- Ишь, ты, наивняк какой выискался! -- фыркнул Сенька. -- Ясно что -- пропиваю... А что-ж с ними больше дѣлать-то?
    Каракуль прервал дѣловой разговор.
    -- Ладно, ладно... Заткнись, Сенька. А ну-ка, Манька, проскрипи ты что.
    Манька, темнокожая дѣвочка лѣт 13, злобно сверкнула на Каракуля черными глазами из под косм свѣшивающихся на лицо волос.
    -- Ты, Ванька, своей голотой командуй, -- обрѣзала 187 она "генерала". -- А когда к нам лѣзешь -- сопли раньше утри...
    -- Да ты не кирпичись, Манька, -- примирительно отвѣтил Каракуль. -- Я вѣдь так только. Спой, дружок, холера тебѣ в бок, для наших-то хозяевов... Не ломайся!
    Мы присоединились к просьбѣ. Манька секунду колебалась, но потом кивнула головой.
    -- Ишь, ты, -- шепотом сказал мнѣ Каракуль... -- Вот чудеса-то! Уговорили!.. Огневая она, да с норовом... Не зря ее "Манька -- вырви глаз" зовут?...
    -- Это почему ее так прозвали?
    -- Никому не спустит! Как что -- так в глаза, как кошка, лѣзет. Говорят, какому-то красноиндѣйцу так глазья и повыдергивала... Не поладили, видно...
    -- Ш-ш, -- зашишикали на нас, и в наступившей тишинѣ прозвенѣл мягкій серебристый голосок, тихо и с громадным чувством начавши чудесную по простотѣ и лирикѣ пѣсенку "Кирпичики"...

    "На окраинѣ гдѣ-то города
    Я в убогой семьѣ родилась...
    Горемыкою, лѣт пятнадцати,
    На кирпичный завод нанялась..."

    Ах, эти "Кирпичики"!.. Как молніеносно и стихійно овладѣли они всей Россіей... Кто только не знал их и кто не пѣл?.. Я помню, как в Москвѣ нѣсколько концертов подряд знаменитой артисткѣ Неждановой не давали пѣть, требуя "Кирпичиков". Она отговаривалась незнаніем слов. Тогда избрали комиссію, чтобы написать текст и все-таки, в концѣ концов, заставили ее спѣть "Кирпичики".
    И никогда знаменитая пѣвица не слыхала, вѣроятно, таких апплодисментов, как послѣ заключительных слов пѣсенки:

    ...Так за Сеньку-то, за кирпичики
    Полюбила я милый завод...

    И сколько лѣт пришлось всяким совѣтским "культ-отдѣлам" принимать мѣры для выкорчевыванія этой "идеологически невыдержанной" пѣсенки... 188
    А звуки пѣсенки льются и льются... И всѣ притихли и как будто зачарованы голосом "Маньки -- вырви глаз", поющей под аккомпанимент рокота моря...
    -- Манечка, Манька... -- раздались голоса послѣ конца пѣсни... -- А ну-ка, "Мурку"... Спой, Манька, не ломайся, когда просят... А ну...
    Манька, словно очнувшись, тряхнула головой, и снова в ея глазах блеснул злобный огонек. Тамара наклонилась к ней и ласково сказала.
    -- Спойте, Манечка, мы всѣ просим... Пожалуйста, голубчик.
    Манька как-то дико взглянула на Тамару, вздрогнула и отвернулась.
    -- Ладно, -- отвѣтила она.
    И в наступившем напряженном молчаніи полилась пѣсенка о любви вора к "Муркѣ"... В этой любви и страсть, и ненависть, и боль... И звонкій голосок пѣвуньи с замѣчательной выразительностью передавал эти примитивныя чувства вора. Я оглянулся... Безпризорники сидѣли неподвижно, не отрывая глаз от лица Маньки. Кулаки у многих были сжаты и от волненія прерывалось дыханіе и раскрывались рты...
    "Мурка" оказалась предательницей... Любовь вора и сладкое "блатное" житье она промѣняла на "лягашку"17)... И вот наступает возмездіе:

    "Шел я на малину18), встрѣтились мнѣ урки...
    Вот один из них мнѣ говорит:
    "Мы ее вспороли... В кожаной тужуркѣ
    Там, за переулочком, лежит..."

    И рыдающим аккордом вырываются из губ поющей дѣвочки послѣднія слова:

    "Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая...
    Здравствуй, дорогая... И прощай..."

    И я вижу, как по щекѣ удалого Каракуля ползет слеза...

    17 Сотрудник уголовнаго розыска.

    18 Воровской притон.

    189

    Кончилась пѣсенка, но молчат всѣ. Сколько у этих дѣтей сентиментальности и романтичности под внѣшней корой наплевательскаго отношенія ко всему в жизни... И не разберешь, что здѣсь больное, издерганное, а что душевное и мягкое ...
    Каракуль первым встряхнул головой.
    -- Вот, стерва, -- одобрительно произнес он, стараясь скрыть свое волненіе. -- Аж до сердца достало!.. Тебѣ бы Манька, в звѣринец, ты бы бегемотов, вот, как в пѣснѣ, в слезу бы вогнала. Фу... Ну, это не дѣло -- так разнюниваться... А ну-ка, Шлемка, запузырь ты что повеселѣе... Хоть бы про свадьбу!
    Худой высокій мальчик озлобленно оглянулся.
    -- Пошел к чорту, -- мрачно буркнул он.
    -- Ишь, ты, какой гордый, что твой Троцкій! -- вспыхнул Сенька. -- Как дельфина-то, небось, жрал, а как сгрохать что, так и морду воротишь... Раз компанія -- так уж нечего разсусоливать. Добро бы еще не умѣл...
    -- Спойте, Шлема, -- попросил я, с интересом вглядываясь в его характерное еврейское лицо с тонкими чертами, красиво очерченными блѣдными губами и чахоточными пятнами на щеках... -- Я очень люблю еврійскія пѣсенки. А вы сами откуда?
    Щлема исподлобья взглянул на меня.
    -- Я? С Голты.
    -- Ага -- это который в "Первомайск" переименован? Я бывал там...
    Лицо Шлемы мгновенно прояснилось...
    -- Бывали? Правда? А давно?
    -- Да в 1922 году.
    -- А-а-а-а, -- разочаровано протянул Шлема. -- Давно... Тогда еще люди жили. А теперь там -- уй, не дай Бог, что дѣлается...
    -- А ты-то почему уѣхал?
    Тонкія губы Шлемы болѣзненно искривились:
    -- Почему?... И отец умер, и мать умерла, и сестра умерла. Я и ушел...
    -- Да будя там слезы точить, -- вмѣшался Каракуль. -- Чего ушел? Ясно чего -- не сдыхать же с 190 голодухи... Им вѣдь, жидюкам, может, хуже нашего пришлось! Мужик -- он на землѣ хоть что найдет, корешок какой выкопает, а им совсѣм каюк. Ну, да ладно! Таких исторій не переслушаешь... Вали, Шлемка, своего Шнеерзона. Нечего там! А мы, ребята, покеда для него оркестр сварганим.
    И улыбающіеся безпризорники начали подмывающе веселый мотив "Свадьбы Шнеерзона".
    -- Ну, ну, Шлемка... Гоп, ца, ца, ца... Гоп, ца, ца, ца...
    На блѣдном лицѣ Шлемы промелькнул отсвѣт борьбы с самим собой, но потом губы его скривились в невеселой усмѣшкѣ. Он покорно встал и, балансируя в такт "оркестру", плавным речитативом начал чудесную пѣсенку об еврейской свадьбѣ.

    ...Большущій шум ув домѣ Шнеерзона,
    "Ес титсах хойшех" -- прямо дым идет.
    Он женит сына, Соломона,
    Который служит ув Губтрамот".19)

    Еще нѣсколько строф и Шлемка улыбается уже весело и задорно, его глаза начинают подмигивать, и тѣло все живѣй движется в такт пѣсенкѣ.

    19 Губернскій транспортно-механическій отдѣл.

    Ax, эта веселая Одесса, создавшая изумительные шедевры бодрых, смѣшливых пѣсенок. "Одесса-мама" -- разгульная, неунывающая, искрящаяся жизнерадостностью. Кто из одесситов не любит глубоко своей Одессы и кто не стыдится внѣшне этой любви?
    -- Скажите, вы с Одессы?
    Оскорбленный отвѣт:
    -- Сами вы сволочь!
    Еврейская свадьба в голодной Одессѣ. Шлемка ее своим акцентом подчеркивает каждый штрих описанія. Вот непревзойденный блик: "музыкальное оформленіе" свадьбы:

    "А на столѣ стоят три граммофоны...
    Один "Дубинушку" сибѣ поеть,
    Другой увертюрит из "Миньоны",
    А третій "Яблочку" ореть..." 191
    Дружный хохот сопровождает каждый стих. И оркестр с особенным жаром подхватывает залихватскій мотив.
    Безпризорники на случайной работѣ по переноскѣ ящиков.

    Я вглядываюсь в покрытое красными пятнами лице Шлемы, еврейскаго мальчика, вмѣстѣ с тысячами других валяющагося под заборами и трубами. Сколько евреев -- 192 и сѣдых "буржуев", и подростков -- пришлось встрѣчать мнѣ за рѣшетками двух десятков пройденных мной тюрем, в твердынях Соловецкаго монастыря, за проволокой лагерей, в глуши сибирской ссылки, в "труд-коммунах" ГПУ, этапах -- словом, на днѣ совѣтской жизни.
    Тяжело досталось похмѣлье революціи еврейской массѣ. Может быть, даже тяжелѣй, чѣм другим.
    -- Вот это, да! -- восторженно заорал Каракуль послѣ конца пѣсенки. -- Вот это, удружил! Ну, Шлемка, за мной пол-литра! Молодец ты, обрѣзанная твоя душа! Ей Богу, молодец! Ну, а теперь давай, ребята, напослѣдок нашу, безпризорную, жалостную. Ну-ка-сь! Хором, как слѣдовает, как взрослые. Разом! Ну...
    И сиплые надорванные голоса, потерявшіе свою звучность в мятелях сѣвера, под морозами уличных закоулков, в пыли вагонов, в углѣ кочегарок, затянули любимую пѣсню безпризорника:

    "Во саду на рябинѣ
    Пѣсни пѣл соловей...
    А я мальчик на чужбинѣ
    Позабыт от людей"...

    Сиротливой жалобой прозвучали первыя слова этой пѣсни, словно души этих маленьких человѣчков, брошенных в тину и грязь жизни, протянули к нам, взрослым, свою боль и свой упрек... Словно весь смѣх и недавнее веселье были только наигранным способом скрыть свою боль. А вот, теперь эта боль прорвалась...

    "Позабыт, позаброшен
    С молодых, юных лѣт...
    Я родился сиротою,
    Счастья, доли мнѣ нѣт"...

    Сколько искренняго чувства в этих срывающихся голосках! Сколько наболѣвшей жалобы в звуках этой простой протяжной мелодіи. Сколько жуткаго смысла в этих нехитрых словах!..
    И на фонѣ нестройнаго, словно рыдающаго и захлебывающагося, хора тонкіе голоса Маньки и Сеньки выписывают горькія слова: 193

    "Как умру, похоронят
    И зароют меня,
    И никто не разскажет,
    Гдѣ могилка моя..."

    А сверху сіяет солнце, рокочет море, мягко цѣлует всѣх ласковый вѣтерок. Сколько радости в мірѣ!..
    Но темная тѣнь безпредѣльнаго человѣческаго горя, только одна капля котораго выражена с таким отчаяніем в этой пѣсенкѣ, туманит всю красоту картины Божьяго міра...
    Боже мой! Боже мой! Вот таких маленьких человѣчков, лишенных крова, семьи, ласки, уюта, участія, дружбы, -- их милліоны! Милліоны маленьких, исковерканных жизней и сломанных ростков...
    Живая пыль на дорогѣ революціи... Кто положит их слезы, их кровь, их жизни на чашку вѣсов против перспектив "царства счастья"?

    Путь к душѣ

    Минутка бесѣды у костра... Почти невидимыми огоньками вспыхивает приготовленный заранѣе костер. По старой привычкѣ укладываются скауты у костра послушать, как в старину, разсказы "дяди Боба"... Безпризорники тоже незамѣтно проникаются важностью момента и затихают...
    Сегодня я говорю именно для них, наших гостей, "нашего балласта", как добродушно-шутливо называет ребятишек наш боцман...
    Я разсказываю легенду о св. Георгіи Побѣдоносцѣ, о подвигах рыцарей в борьбѣ со злом, о стремленіи вперед к свѣту и добру... Сказки смѣняются шутками, исторія великих людей -- правилами гигіены, наши скаутскіе законы -- загадками...
    Сгрудившись у костра, ребятишки жадно слушают разсказы о другой, лучшей и болѣе свѣтлой жизни, чѣм их оси, подвалы, вагоны и водосточныя трубы.
    Пробѣжит по рядам смѣх, и опять внимательны глазки этих дѣтей... Вѣдь что ни говори -- это еще дѣти 194 под грубой коркой преждевременной троттуарной зрѣлости... И как дѣти, они непосредственно впитывают впечатлѣнія разсказа -- то блеснут глаза, то жалобно раскроются рты, то гнѣвно сожмутся кулаки... А появленіе страшнаго, кровожаднаго дракона, который поѣдал дѣвушек, было встрѣчено незамѣтно для самих слушателей градом таких ругательств, от которых он издох бы, вѣроятно, еще до удара копьем... Это, кстати, были единственныя в теченіе дня ругательства, которыя прошли незамѣченными "генералом" и остались ненаказанными...
    И я говорю с размягченным сердцем, сам изволнованный мыслями и образами. Хочется расправить скомканныя крылья желаній их больных душ, хочется влить в них надежду на лучшее будущее, на кусочек счастья в этом холодном мірѣ и для них, мельчайших песчинок, погибающих под колесами безжалостной "колесницы соціализма".

    Молодые всходы

    Вѣтер крѣпчает. Валы с сѣдыми гребнями плавно качают шлюпку, острая верхушка паруса, как маятник, чертит дуги на синем небѣ...
    Ребята сжались у ног Тамары и слушают ея разсказы о том, как работает ея пріют. В их вопросах уже нѣт недовѣрія и вызова. За эти часы, проведенные вмѣстѣ, мы как-то сблизились, сроднились, словно эти оборванныя дѣтишки -- наши младшіе скауты, маленькіе братья...
    Боцман круто поворачи<в>ает, и наша шлюпка лихо влетает в бухту. Вѣтер свистит и здѣсь, и мы быстро приближаемся к берегу.
    -- Руби мачту, -- звучит команда Боба, и наши гости испуганно оглядываются. Моряки успокаивают их, и вынутая мачта мирно укладывается на банки. Еще нѣсколько взмахов весел, и шлюпка плавно подходит к пристани. Поход окончен...
    -- Ну, пассажиры, вылѣзай! -- шутит боцман. -- Да при выходѣ не забудь билеты предъявить, а то в слѣдующій раз не возьмем.
    -- А когда в слѣдующій раз-то поѣдем? -- живо спрашивают нѣсколько голосов. 195
    -- Ишь, ты, как понравилось! Не так-то это просто! Мы, брат, стараемся организованный элемент катать. А вы вѣдь -- фить -- махнул хвостом и смылся... Вот, поступайте в пріют к Тамарѣ -- каждое воскресенье катать будем.
    -- Вѣрно, ребятки, -- звучит спокойный голос Тамары. -- Кто хочет -- идем ко мнѣ в пріют! Вмѣстѣ и жить, и играть, и в походы ходить будем. А кому не понравится, я обѣщаю -- отпущу, кто когда захочет!
    Но старое недовѣріе к совѣтским пріютам еще свѣжо в памяти у всѣх. Бездушная казенщина, полуголодное существованіе, пренебреженіе к дѣтским интересам и запросам. Но вѣдь в э т о м пріютѣ, куда, вот, зовут, э т а, вот, дѣвушка, простая и сердечная, и ея друзья -- вот, тѣ, с которыми так замѣчательно было на берегу...
    И маленькій кудрявый безпризорник, уже два раза ѣздившій с нами, рѣшительно берет Тамару за руку.
    -- Я, тетя, пойду с тобой. Мамка у меня померла, так я к тебѣ...
    Дѣвочки тоже дѣлают шаг вперед.
    -- Вы тоже со мной? -- мягко спрашивает Тамара.
    -- Пойдем, что-ли дѣвчата? -- обращается к другим старшая. -- С ей хорошо будет, она добрая. Она, видать, не обманет...
    Еще двое мальчиков присоединяются к Тамарѣ, и лицо послѣдней сіяет: ей удается вырвать из пасти улицы еще нѣсколько молодых жизней.
    -- Ну, а вы ребята как? -- спрашивает боцман остальных.
    -- Мы-то? -- нерѣшительно оглядывается на других Каракуль. -- Мы-то покеда подождем... Над нами не каплет. Нам и в трубах подходяще... Потом, может, к зимѣ... Вот, если бы еще разик покататься, да поразсказать что, -- тянет он. -- Как ребята? -- оборачивается он к другим за поддержкой. -- Еще поѣдем, что-ль?
    В кучкѣ безпризорников одобрительный гул.
    -- Ну, что-ж, пожалуй, в слѣдующее воскресенье, еще, съѣздим, -- словно уступает Боб. Он по опыту прошлаго знает, как постепенно и осторожно надо подходить к этим дикарятам и как боятся они дома, как дикое животное клѣтки. 196
    -- Но только вот что, "генерал". В воскресенье мы, вѣроятно, пріют будем катать. Так ты вот что сдѣлай: этак в среду, зайди, брат, вот, к инструкторшѣ, Тамара ее зовут. Видишь, вон там, на горѣ бѣлый дом под черепицей, там наш пріют. Она тебѣ и скажет, когда и сколько ребят взять.
    -- А там меня не арестуют? -- спросил Каракуль.
    -- Нѣт, нѣт, не бойся, -- успокоила его Тамара. -- Скажешь, что ко мнѣ пришел. А я тебѣ там пріют покажу, как мы живем и чѣм занимаемся. Ладно?
    -- Ладно, -- с прояснившимся лицом отвѣтил Каракуль. -- Зайду. А мы здѣсь всѣ будем ждать.

    Рукопожатіе

    Мы собираемся уходить. В группѣ безпризорников в это время наростает какое-то движеніе и шум. Слышны подавленныя ругательства и яростные вскрики. Наконец, из толпы выталкивается Каракуль.
    -- Иди, иди, чорт паршивый. Что дрейфишь, дерьмо совѣтское? -- раздаются сзади дружескія подбадриванія, поддержанныя пинками.
    Вид у Каракуля чрезвычайно смущенный, и это так не идет к его обычно самоувѣренному поведенію. В руках он мнет какой-то небольшой предмет, в котором я, к крайнему моему удивленію, узнаю свои запасные очки в металлическом футлярѣ.
    -- Откуда у тебя мои очки?
    "Генерал" мнется. Потом, осѣненный внезапной догадкой, он радостно выпаливает:
    -- Да вот, один наш... нашел... На пескѣ, там, гдѣ купались. Ну, вот, мы, значит, и возвращаем, чтобы вы не подумали, как будто мы слямзили. Мы же не сволочи какіе. Мы тоже понимаем.
    Он протягивает мнѣ футляр и, запинаясь, выдавливает:
    -- Потом, вот еще какая штукенція. Как наши ребята, значит, выбрали меня ихним "генералом", так, значит, они... как это... ну в общем, чтобы я поспасибовал вам за все. Спасибо, одним словом.
    -- Добре сказано, "генерал", -- говорит боцман. -- Давай сюда свою лапу!
    Он протягивает свою руку Каракулю. Тот нерѣшительно, 197 колеблясь, дѣлает шаг вперед и с радостно раскраснѣвшимся лицом долго трясет руку нашему Бобу.
    -- И им тоже, -- командует боцман, показывая на нас. И мальчик с серьезным лицом, при торжественном молчаніи всѣх остальных безпризорников, крѣпко по мужски пожимает нам руку.
    Для нас, скаутов, он не безпризорник, не вор и не убійца. Он для нас -- просто русскій мальчик, по неокрѣпшему тѣлу и душѣ котораго прошло тяжелое, безжалостное колесо революціи.
    Чѣм виноват он и тысячи других, таких же, как он, в трагедіи своей маленькой жизни?..

    Риск и подвиг

    Монотонно стучат колеса поѣзда. Вагоны вздрагивают и качаются на неровном полотнѣ дороги. Иногда кажется, что вагон -- вот, вот -- сойдет с рельс, но он со скрипом и стоном выпрямляется и с лязгом и грохотом несется дальше.
    Я вынимаю из кармана свой очередной "мандат":
    -- "Дано сие военному моряку такому-то в том, что он командируется в г. Киев для участия в конференции по вопросам военно-физической подготовки.
    Начштаба Военморсилчерноазморей" (подпись).
    Я читаю и улыбаюсь. Чѣм-то мнѣ еще на моем совѣтском пути придется быть?... И куда еще, как мяч на футбольном полѣ, будет бросать меня неугомонная судьба по матушкѣ-Россіи?..
    Я -- в военной формѣ. Смѣшно и странно. Но против большевицких мобилизацій не пойдешь. Недавно меня вызвал к себѣ начальник гарнизона и сообщил, что я снимаюсь с физкультурной работы в школах и перебрасываюсь во флот.
    Начгар -- массивный мрачный артиллерійскій полковник. С ним не поспоришь. Он сухо объявляет мнѣ об этих новостях и заканчивает:
    -- Явитесь завтра в 8 часов к комиссару Флота. Можете идти. 198
    И, не сказав за эту аудіенцію ни одного слова, я поворачиваюсь и выхожу.
    И теперь я ѣду в Кіев. Ну что-ж! Камуфляж вышел неплохой! Под военной формой в СССР много легче фигурировать. Многих смогу я увидѣть и много сдѣлать под этой защитной от ГПУ окраской...
    Я вынимаю из кармана открытку: "Дорогой Б. Л. Если будете как-нибудь проѣзжать через М., телеграфните -- есть дѣло. Женя."
    В памяти встает создавшійся по перепискѣ образ молодого скаутмастора -- горячаго, смѣлаго энтузіаста, Что у него за дѣло?...
    Уже спускались сумерки, когда, громыхая по стыкам стрѣлок, поѣзд тихо подошел к перрону. Я вышел из вагона и стал всматриваться в толпу пассажиров, суетящихся у поѣзда.
    Какой-то юноша, подойдя ко мнѣ, молча отсалютовал и протянул лѣвую руку... Я отвѣчаю. Зачѣм нам иныя рекомендаціи, когда во всѣх странах міра наш привѣт одинаков?
    Женя -- худощавый, высокій юноша, с мечтательными глазами и нервным лицом, торопливо докладывает:
    -- Времени-то, Борис Лукьянович, мало: поѣзд стоит только 10 минут. Я коротко... Мнѣ хочется знать ваше мнѣніе о таком проэктѣ: Сейчас всѣ отряды закрыты, журналов скаутских нѣт... Мало кто может ѣздить по Россіи, вот, как вы. А каждому интересно знать, как живут скауты в других мѣстах. Связь между нами нужна, ох, как нужна! Так я и надумал: создать такой, вот, вродѣ центра переписки, наладить связь между ребятами, которые интересуются всякими вопросами -- техническими, культурными, самообразовательными, информаціей о нашей жизни и т. п. Пусть учат языки, эсперанто и переписываются на этих языках. Пусть сообщают друг другу новости об учебѣ, о ВУЗ'ах... Пусть, наконец, просто-спрашивают о чем угодно -- постараемся наладить отвѣты. Мой отец, вот -- доктор, потом инженер один знакомый есть. Они уже согласились помочь совѣтами. Вы, надѣюсь, тоже не откажете. Потом -- книги: знаете, каю трудно их сейчас доставать -- все вѣдь совѣтское и совѣтское, 199 а серьезных старых книг нигдѣ нѣт. Вот и у меня есть большая научно-техническая и скаутская библіотека. Пусть ребята мѣняются книгами. Я увѣрен, что и другіе тоже предложат. Вѣдь вѣрно? Видите, Борис Лукьянович, порядочная переписка у меня и сейчас есть, но все-таки я хотѣл с вами посовѣтоваться перед расширеніем этого дѣла. Каково ваше мнѣніе? Благословите?
    Глаза Жени с ожиданіем и тревогой устремлены на меня...
    Что сказать мнѣ этому энтузіасту? Мнѣ не трудно доказать ему, что эта работа связана с рядом опасностей, почти неминуемых. Да он и сам знает это, но эти перспективы не пугают его. Он вѣрит в пользу своей работы и... он прав...
    -- Ну, что-ж, Женя, ваша идея прекрасна. Но вы даете себѣ отчет, что этим вы подвергаете себя большим опасностям?
    -- Это пустяк, Борис Лукьянович, -- нервно прерывает юноша. -- Не во мнѣ дѣло. Если только эта работа нужна и полезна...
    -- Ну, конечно, и полезна, и нужна. Вы, собственно, ждете от меня одобренія или утвержденія?
    -- И того, и другого.
    -- Но вѣдь утверждать я могу не как старшій друг, а как начальник. Вѣдь так?
    -- Ну, конечно.
    -- Так, значит, я в ваших глазах, несмотря на то, что оффиціально нашей организаціи не существует, являюсь начальником?
    Юноша серьезно всмотрѣлся в мое лицо и твердо отвѣтил:
    -- Да.
    -- И, значит, я могу приказывать?
    Так же твердо звучит отвѣт:
    -- Да.
    -- Ладно. В таком случаѣ, Женя, я ставлю одно жесткое условіе в вашей работѣ.
    -- Условіе? Какое условіе? -- напряженно переспросил Женя.
    -- Чтобы адреса, списки и письма не хранились у 200 вас дома и, в случаѣ несчастья с вами, были бы уничтожены.
    Юноша в раздумьи кивнул головой.
    -- Да, да. Я понимаю. Чтобы в ЧК не попалось?
    -- Конечно. Мы с вами можем рисковать своей головой, но не имѣем моральнаго права подвергать лишним опасностям других.
    -- Значит, вы одобряете?
    -- Значит, вы согласны?
    -- Ну, конечно.
    Мы крѣпко пожимаем друг другу руки. Несется гул послѣдняго звонка.
    -- Ну, а скажите, Женя. А если бы я не одобрил и не разрѣшил, вы подчинились бы?
    Юноша смущен.
    -- Отвѣчайте откровенно.
    -- Откровенно говоря, нѣт, -- отвѣчает Женя, подняв голову и прямо глядя в мои глаза.
    -- Почему же?
    -- Да я подумал бы, что вы, как многіе другіе взрослые друзья и начальники, ушли от нас, дезертировали в самый тяжелый момент, когда нам так нужно бороться.
    -- И вы продолжали бы работать?
    -- Конечно...
    Я еще раз молча пожимаю ему лѣвую руку.
    -- Всегда готов! -- просто отвѣчает он, и его голос тонет в низком звукѣ гудка трогающагося паровоза...

    В Кіевѣ

    В перерывѣ между двумя засѣданіями я отправляюсь к начальнику мѣстной дружины. Адрес заучен на память. Я давно уже перестал записывать адреса и имена своих друзей. Сколько лишних тревог и трагедій случилось на матушкѣ-Руси в період властвованія ВЧК от неосторожной привычки записывать адреса и сохранять старыя письма. Для ЧК, подозрительно видящей вездѣ и всюду заговоры классовых врагов, такіе матеріалы -- основаніе 201 для новых и новых арестов и репрессій... А в моем положеніи такой справочник, взятый при арестѣ, был бы прямо кладом для ЧК...
    -- Могу я видѣть Ледю?
    Пожилая бѣдно одѣтая дама с безпокойством отступает в переднюю. Незнакомый человѣк в военном костюмѣ в Совѣтской Россіи всегда вызывает опасенія.
    Я вижу ея безпокойство и спѣшу сказать:
    -- Пожалуйста, не безпокойтесь, мадам. Мы с Ледей -- старые друзья.
    Дама облегченно вздыхает и приглашает меня войти.
    Через минуту в дверях показывается юноша низенькаго роста, с копной черных волос на головѣ и умными веселыми глазами.
    Увидѣв меня, он на секунду удивленно останавливается, и на лицѣ дамы опять мелькает тѣнь безпокойства.
    Я салютую по скаутски, и молодой человѣк радушно отвѣчает тѣм же.
    -- Я -- скаутмастор Солоневич.
    -- Вы -- Солоневич? -- радостно восклицает Ледя.
    -- Очень, очень рад. Я давно уже знаю вас. Еще в 1919 году вы были здѣсь, парад вмѣстѣ с доктором Анохиным принимали, но я как раз болѣл и вас не видѣл. Но я, пожалуй, узнал бы вас и по описаніям...
    Через полчаса я -- в курсѣ мѣстных скаутских дѣл. Картина та же, что и вездѣ: закрытіе отрядов сопровождалось разгромом штаб-квартир, реквизиціей инвентаря, хулиганством, арестами -- словом, полным аккордом "комсомольской активности"...
    -- Ну, а теперь-то как живете?
    -- Да не унываем. Создали, вот, нѣсколько кружков натуралистов, спортсменов, туристов и продолжаем собираться. Малышей-то, конечно, пришлось распустить.
    -- Правильно, -- одобрительно киваю я головой. -- Опасности-то вѣдь продолжают грозить?
    -- Ну, еще бы! -- спокойно отвѣчает Начальник Дружины. -- Для комсомольцев наше существованіе -- бѣльмо на глазу. Соперники, что ни говори. Они у нас, знаете, почти всю работу піонеров переключили на шпіонаж за скаутами... И знамя одного отряда мы все-таки и потеряли... 202
    -- Как -- отобрали?
    -- Да... Оно хранилось у одного скаута, студента. А у него брат двоюродный с комсомольцами спутался. Видно, пронюхал как-то о знамени и выдал...
    -- Так и пропало знамя?
    -- Ну, еще бы... Но мало того, что реквизировали; так еще и поиздѣваться рѣшили -- положили его перед дверями комсомольскаго клуба, вмѣсто тряпки -- ноги вытирать...
    Лицо Леди нахмурилось.
    -- Но зато другое -- самое старое наше знамя, -- опять оживился он, -- прямо чудом спасли. Вам не писали об этом?
    -- Нѣт.
    -- Эх, и разсказывать даже пріятно!.. Так, я в первый раз услышал о подвигѣ Васи Киріенко. Вот эта исторія так, как я смог ее возстановить по разсказам участников и свидѣтелей.

    Знамя скаута20)

       Пусть воля будет, как лук туго натянутый.
    Скаутская заповѣдь.

    Трудный вопрос

    Старое заслуженное знамя уже давно кочевало по Кіеву, спасаясь от погони Комсомола. Послѣ "роспуска" скаут-организацій удары Комсомола, которому было поручено проведеніе этого "роспуска", были направлены, с одной стороны, на руководителей, а с другой -- на уничтоженіе объединяющих пунктов для работы. С разгромом и реквизиціей штаб-квартир скауты скоро примирились -- собираться "подпольно" гдѣ-нибудь далеко за городом, на берегу широкаго Днѣпра, казалось куда веселѣе. Но знамена свои скауты берегли, как святыню. Если и в средѣ взрослых знамя -- священная вещь, то что говорить про 203 малышей, которые принесли перед своими знаменами свою первую присягу...
    Старое знамя дружины было спрятано у одного из патрульных, в центрѣ города. Но потом появились признаки того, что мѣстонахожденіе "клада" уже не представляет собой тайны, и на совѣтѣ старших рѣшено было перенести знамя к Васѣ. Разрѣшеніе старушки-матери Васи было получено.

    20 На эту тему мною написана одноактная пьеса, которая уже ставилась русскими скаутами Гельсингфорса и Софіи.

    Сам Вася, 14-лѣтній мальчик, жил со своей мамой, прачкой лазарета, на Подолѣ21), в старом запущенном домѣ. Мѣсто для храненія было выбрано удачно, и в один из непрекрасных вечеров со всѣми предосторожностями старое знамя было перенесено к Васѣ.

    На Подолѣ

    -- А вѣдь красивое, ребята, у нас знамя? -- с гордостью сказал один из патрульных, вынув знамя из чехла.
    -- Да еще бы! всѣ герли, небось, старались, вышивали... Такого шелка теперь и не найдешь. Сразу видно -- другое время было!
    Бѣдная комнатенка Васи словно стала свѣтлѣе, когда развернулось во всю свою ширину зеленое шелковое знамя с золотыми буквами и вышитым изображеніем св. Георгія Побѣдоносца.
    Чувствовалось, что это прекрасное знамя должно рѣять впереди стройных рядов, а не ютиться, спасаясь, в маленькой комнаткѣ мальчика... Было больно и обидно смотрѣть на этот контраст, и на душѣ у ребят было тяжело.
    -- А оно у вас, дѣти, освященное? -- спросила мать Васи, подойдя к скаутам.
    -- Ну, как же, Надежда Ивановна!.. Еще до революціи. Заслуженное знамя. Может, лучшее во всей Россіи. Потому-то за ним такая охота и идет...
    -- Так вы его под икону поставьте!
    Вася был горд и взволнован.

    21 Часть города у Днѣпра.

    -- Ну, теперь уж чорта с два у меня его найдут. 204 Квартал наш тихій, тихій -- никогда ничего не было. Ко мнѣ и не догадаются...
    -- Ну, а если догадаются?
    -- Все равно ни по чем не отдам!
    -- Ишь, ты, храбрый какой выискался!.. Что у тебя -- пулемет есть, что ли?
    -- Или с кулаком против нагана попрешь?
    -- Да уж как бы то там ни было. Дудки!..
    Разговоры скаутов внезапно были прерваны каким-то свистком.
    -- Что за чертовщина? -- прислушался один из патрульных. -- Да, ей Богу, сигнал тревоги!
    Ребята бросились к окну и там, в полутьмѣ вечера, увидѣли какую то дѣвочку, стоявшую внизу, во дворѣ.
    -- Да это же, кажись, Лида!
    -- Ну да, она...
    -- А что ей нужно? Она же до третьяго этажа не докричит!
    Вася вставил в рот пальцы и пронзительно свистнул. Лида, патрульная отряда герль, быстро вынула платок и стала что-то снизу быстро сигнализировать.
    -- Что ей нужно? -- недоумѣвающе спросил один из мальчиков. -- Чего она просто сюда не придет?
    Но сигналы по азбукѣ Морзе становились все настойчивѣй.
    -- Ладно, -- сказал Петя, старшій из патрульных, давая вниз отзыв. -- Пиши, Ванька...
    И , Д , У , Т, отмах, К , О , М , С , О...
    -- Идут комсомольцы!.. Что за притча?..
    В этот миг кто-то показался во дворѣ, дѣвочка метнулась в подворотню и исчезла.
    Ребята удивленно переглянулись.
    -- Неужели что-нибудь тревожное? Неужто выслѣдили? Не может быть!
    Через минуту в комнатку вбѣжала Лида.
    -- Петя, Петя, -- задыхаясь вскрикнула она... -- Они уже внизу... Я раньше не могла! А потом они в домком зашли справиться, а я сюда... Трое... Тѣ самые комсомольцы, что у третьяго отряда на обыскѣ были... Я их узнала...
    -- Да, может, они не сюда идут? 205
    -- Ну, а куда же еще?.. Они там и спрашивали про Васю...
    Потом дѣвочка оглянула комнату и замерла в испугѣ.
    -- Боже мой! Да вы еще и знамя сюда принесли?... Скорѣе прячьте, пока не поздно... Боже мой!..
    -- Вась, ты тут все знаешь... Неси, брат, знамя скорѣй куда-нибудь во двор.
    Вася рванулся к знамени, но в это время в дверь раздался громкій стук. Всѣ замерли и поблѣднѣли.
    -- Эй, открой! -- глухо прозвучало на площадкѣ лѣстницы.
    Петя шагнул к дверям.
    -- Надежда Ивановна, я выйду к ним... Постараюсь задержать. А вы, ребята, уж тут как-нибудь...
    Грубый стук, от котораго задрожала дверь, повторился. Петя, закусив губу, бросился в переднюю.
    -- Давай, давай скорѣй, -- торопила Лида. -- С древка снимем...
    -- Да вѣдь все равно -- обыск будет...
    -- Так куда же спрятать?..
    Ребята были в отчаяніи. Вася, поблѣднѣвшій и растерянный, бормотал:
    -- В моем домѣ?.. Боже мой!.. Неужели у м е н я возьмут?..
    Потом, внезапно рѣшившись, он быстрым движеніем сорвал полотнище с древка и побѣжал к окну.
    -- Вася, -- испуганно вскрикнула Надежда Ивановна. -- Что ты хочешь дѣлать?
    Мальчик обернулся. Его лицо было блѣдно и рѣшительно.
    -- Ничего, мамочка... Я не могу так!..
    Потом он быстрым движеніем встал на подоконник. Мать бросилась к нему, но было уже поздно. Мальчик исчез внизу.
    -- Вася, Вася! -- стараясь разглядѣть что-нибудь в темнотѣ двора, с отчаяніем вскрикнула мать. -- Гдѣ ты?
    -- Мамочка! -- слабо донеслось снизу, и все смолкло...
    -- Боже мой! Боже мой! -- безсильно застонала Надежда Ивановна. Скауты усадили мать Васи на стул и захлопнули окно.
    В это время в передней раздались шум и голоса. 206
    -- Это не по закону! -- донесся из передней взволнованный голос Пети.
    Потом дверь в комнату отворилась, и вошли трое комсомольцев.
    -- Закон? -- насмѣшливо переспросил старшій, одѣтый в кожаную тужурку, с револьвером у пояса. -- Плевать я хотѣл на твои законы! А это видѣл?
    Он поднес к носу патрульнаго кулак.
    -- Но у вас вѣдь и ордера нѣт! -- не уступал Петя, стремясь выиграть время.
    -- "Ордера?" Иди к чорту, щенок!.. Законник какой еще выискался! Перетряхните-ка, ребята, тут все этое барахло... -- приказал он своим спутникам.
    -- Что вам нужно здѣсь? -- с отчаяніем спросила пришедшая в себя Надежда Ивановна.
    -- Ах, это вы будете хозяйка? Тут к вам только что знамя скаутское принесли... Гдѣ оно?
    В этот момент один из комсомольцев нашел в углу древко от знамени.
    -- Э-ге-ге!.. Глянь-ка, товарищ уполномоченный, вот и древко ихнее.
    -- Дѣло ясное!.. Гдѣ знамя? -- рѣзко спросил он Петю.
    -- Какое знамя?
    -- Да, вот, которое здѣся было?
    -- Это старое древко... Оно с год так стоит... Мы давно расформированы...
    -- Ври, ври больше!.. Словно я не знаю всѣх ваших фокусов! Думаешь, піонеры не видѣли?.. Знамя не иначе, как здѣсь. Не было у них времени скрыть его. Щупайте, ребята, поэнергичнѣе.
    Полетели на пол подушки, постель, содержимое комода. Надежда Ивановна не выдержала.
    -- Да вы хоть постелей не рвите! Развѣ-ж можно так?
    -- Ничего, ничего. Ишь ты, цаца какая буржуазная выискалась!.. И так дрыхнуть будешь!..
    Знамени нигдѣ не было. Лицо чекиста омрачилось.
    -- Ах, вот как?.. Нѣту, значит?.. В пряточки играть будем, как маленькіе?.. Ну, ну!
    Потом, подойдя к матери Васи, он тихо и успокоительно сказал: 207
    -- А вы, гражданочка, лучше бы по хорошему сказали, гдѣ знамя... Мы спокойненько уйдем и никого больше не тронем... Зачѣм вам это? На кой чорт ломаться и скрывать этую тряпку? С нами лучше в мирѣ жить. Сами вѣдь знаете, чай, не маленькая!..
    Надежда Ивановна опустилась на стул и закрыла лицо руками.
    -- Я ничего не знаю... -- всхлипывая, произнесла она.
    -- Долго я вам говорить буду? -- измѣнил голос уполномоченный. -- Сказано -- отдать, так нечего тут дурака валять!.. Не забывайте, гражданка, что и вы сами-то служите и сыночек ваш в школѣ учится. Как бы вам это обоим на улицу не вылетѣть.. Ну, в послѣдній раз говорю -- гдѣ знамя?..
    -- Дѣлайте, что хотите, -- прошептала Надежда Ивановна, не отрывая рук от лица. -- Все равно... Я не знаю...
    Чекист досадливо передернул плечики и рѣзко повернулся.
    -- Ах, не знаю? Ну, посмотрим! Взгляд его упал на Лиду, со страхом смотрѣвшую на происходящее.
    -- Ну, ты, дѣвченка? -- Чекист кричал, уже не сдерживаясь. Его лицо перекосилось, он схватил Лиду за плечо и тряс ее. -- Говори, гдѣ знамя!.. Ну?..
    Дѣвочка, как зачарованная, смотрѣла на его дергающееся лицо и тихо повторила слова старушки:
    -- Я... я не знаю.
    -- Как это -- не знаю? Ах, ты, щенок! Что тут с тобой -- шутки шутят?
    Он медленно отстегнул кобуру нагана и вытащил револьвер.
    Словно сразу успокоившись, он тихим угрожающим голосом сказал, поднимая наган к лицу Лиды:
    -- Ну? Го-во-ри сей-час же!...
    Он все ближе наклонялся над Лидой и все ближе подносил к ея испуганным глазам дуло револьвера.
    Дѣвочка молчала и, не отрываясь, смотрѣла в его глаза, губы ея дрожали...
    -- Говори скорѣй, -- внезапно ряв<к>нул чекист. -- А 208 то сейчас же, как дохлую собаку, пристрѣлю! Ну? Гдѣ знамя?...
    Лида так же спокойно и ровно, как будто во снѣ, отвѣтила:
    -- Не знаю...
    Потом внезапная блѣдность покрыла ея лицо еще больше, глаза закатились, и она упала в обморок.
    Чекист рѣзким движеніем положил наган в кобуру и длинно выругался...
    -- Вот, сукины дѣти!... И не напугаешь никак!... Так ничего и не нашли, ребята?...
    -- А, может, они успѣли в другое мѣсто перенести?
    -- Все равно наше будет.., Выслѣдим!... Нам половики для клуба оченно даже нужны... Ладно, хрѣн с ними.. Погодите вы, бѣлое отродье... Еще посчитаемся!...
    И чекист с комсомольцами ушли.

    Васю нашли внизу, во дворѣ, лежащим с крѣпко прижатыми к груди руками. При паденіи он попал на какіе-то пустые ящики и сломал себѣ ногу. Но ни разу не вскрикнул и не застонал...

    В атмосферѣ беззлобных шуток

    Перед длинным бѣлым зданіем больницы мы сталкиваемся с двумя дѣвушками.
    -- Ледя, Ледя! здорово! -- прыгает к нам шедшая -- еще почти дѣвочка, с румяным лицом и голубыми глазами. -- Вы куда? К Васѣ?
    -- К Васѣ. Познакомьтесь, дѣвчата. Скаутмастор Солоневич, Замѣститель Старшаго Скаута.
    Дѣвушка разом становится серьезной, и ея голубые глаза пытливо всматриваются в мое лицо. Другая -- высокая стройная брюнетка, с веселыми смѣлыми глазами и чуть вздернутым носиком, с каким-то профессіональным интересом осматривает мои морскія нашивки на рукавах, Обѣ они церемонно салютуют.
    -- Это, вот, Тамара -- наш будущій штурман, а это, вот, Лида -- будущій адмирал, кусочек героя нашего знамени, умѣющая очень во время в обморок падать! 209
    -- Погоди, Ледя, -- угрожающе огрызается Лида. -- Дождешься и ты: я тебя тоже сконфужу!
    -- Да ты не сердись, Лидочка! Я, ей Богу же, по хорошему, по душам. Ты у нас вѣдь тоже герой!... А вы на дежурство?
    -- Ага. Сегодня наш патруль на обслуживаніи больных.
    -- А чѣм вы здѣсь помогаете?
    -- Да мало ли чѣм? Когда как -- то читки устраиваем, игры для выздоравливающих, Тамарка, вот, про свои походы морскіе разсказывает, говорят, дѣйствует лучше валерьяновых капель. А то в амбулаторіях помогаем...
    -- О... о! -- с добродушной усмѣшкой вворачивает Ледя. -- Лида у нас профессор по обмазыванію іодом. Здорово это у нея выходит -- шлеп, шлеп, и краснокожій готов!..
    -- Ах ты, змѣя подколодная! -- вскидывается герль.
    -- Да, вы не вѣрьте ему, товарищ скаутмастор... товарищ... замѣститель...
    -- Просто -- дядя Боб.
    -- Ну, дядя Боб, -- облегченно продолжает дѣвушка. -- Это он со злости, ей Богу, со злости. Он вѣдь сидит, сидит в своей киношкѣ, выколачивает на клавишах всякіе там душераздирающіе вальсы под кинодрамы -- вот его и разбирает охота посмѣяться над бѣдными беззащитными женщинами.
    -- Эх, ты, адмирал, -- усмѣхается Ледя, дружелюбно похлопывая ее по плечу. -- Солидности в тебѣ, как философіи в котенкѣ. А туда же тоже в штурмана цѣлишься. Тебѣ бы юнгой поплавать лѣт 10, да и то на сушѣ.
    -- Это он потому такой герой, что Иры нѣт, -- вмѣшивается Тамара с самым серьезным выраженіем лица, но веселыя искорки в ея глазах никого не обманывают. -- В ея присутствіи ты бы, Ледя, небось, не посмѣл бы бѣдненькую Лиду обижать. Она тебѣ всѣ глазья повыцарапывала бы.
    -- Ладно, ладно, -- смѣется Начальник Дружины. -- Я знаю, Ира за вас горой. Вы тут всѣ как какая-то 210 отдѣльная женская армія. Знаете что, дѣвчата, -- таинственно, но с лукавым подмигиваніем в мою сторону говорит он. -- В Германіи есть такое тайное общество -- "Стальной Шлем". Вот шикарное названіе! Вот, и вам бы тоже как-нибудь так же назваться покрѣпче да покрасивѣе. А?
    -- А как? -- с наивным интересом спрашивает Лида.
    -- А вот как -- "женскій орден по борьбѣ с мужским засильем". А названіе самое смертельное -- "Стальной бюстгальтер"...
    Свирѣпая защитница женскаго достоинства пытается обидѣться, но не выдерживает и присоединяется к нашему общему веселому смѣху.

    Старый знакомец

    Шутливо поддразнивая друг друга, мы вошли в пріемную больницы. Ледя попросил о чем-то дежурную сидѣлку, и через нѣсколько минут в пріемную вошла высокая дѣвушка в костюмѣ сестры милосердія, со странно знакомым лицом.
    -- Ба, Ирина! Как это вы здѣсь очутились?
    Это была, дѣйствительно, скаутмастор Ирина, с которой года 3 тому назад мы дискуссировали на скаут-конференціи в Ростовѣ.
    Увидя меня, Ирина радостно улыбнулась, и ея серьезное, строгое лицо сразу стало неузнаваемым -- ласковым и сердечным.
    -- Вы, Борис Лукьянович? Очень рада вас видѣть. Да вы теперь совсѣм морской волк, -- привѣтливо сказала она, оглядывая мою морскую форму. -- В нашем сухопутном городѣ, вѣроятно, случайно?
    -- Только на нѣсколько дней. Пришел, вот, с Ледей Васю навѣстить. Пустите?
    -- Попробую. Только халаты придется всѣм надѣть. Правила такія. Да, вот для вас, Борис Лукьянович, и не найти, пожалуй, -- усмѣхнулась она. -- Да, ничего, изобрѣтем что-нибудь. Двѣ штуки нацѣпим в крайнем случаѣ. Булавками сколем. 211

    Маленькій герой

    Веснусчатое круглое лицо лежащаго на койкѣ мальчика просіяло при видѣ нас. Одѣтые в бѣлые халаты, мы, словно профессорскій консиліум, сгруппировались около маленькаго героя и сердечно пожали ему руку.
    -- А это, Вася, -- сказал Ледя, показывая на меня, -- это, вот, дядя Боб, наш самый старшій начальник, Сѣрый Волк. Он тебѣ кое-что принес.
    Со всей возможной торжественностью и сердечностью я поздравил мальчика с его смѣлым поступком и передал ему почетный значок дружины.
    Блѣдное лицо Васи порозовѣло и он, счастливо улыбаясь, еще раз пожал руки своим друзьям.
    -- Молодчага, Васич, -- ласково сказала Лида. -- Вот, дядя Боб по всей Россіи ѣздит, да по всѣм морям. Он всѣм поразскажет, какіе у нас в волчьем патрулѣ ребята есть, вродѣ тебя...
    -- Не нужно! -- отмахнулся мальчик. -- Экая важность... Ну, и прыгнул. А ты развѣ бы не прыгнула, что ли? Небось, тоже прыгнула бы, когда-б у тебя в домѣ затопали чекистскіе сапожищи... Обидно. Не отдавать же знамя!
    -- Может быть, всякій прыгнул бы, да не всякій догадался бы сразу, что сдѣлать.
    Мальчик возбужденно засмѣялся.
    -- Ну, это что! А знаешь, Ледя, чего мнѣ больше всего жалко?
    -- Чего? Ноги своей?
    -- Нѣт, что нога!.. Вот, Ира говорит -- мѣсяца через два-три опять в футбол буду играть. Не в этом дѣло. А, вот, жаль, что я рож их кислых не видал, когда они с носом уходили!.. Эх!..

    Похороны стараго знамени

    Вечер. Нудное, безтолковое засѣданіе моей конференціи. Табачный дым клубами висит в воздухѣ, туманя не только лица людей, но и огоньки ламп на потолкѣ...
    По столу ко мнѣ подсовывается маленькая записочка: 212 "Солоневич! К вам кто-то пришел по важному дѣлу и ждет внизу."
    Не без удовольствія отрываюсь от бездоннаго совѣтскаго словоблудія и выхожу. В пріемной меня, дѣйствительно, ждет Лида.
    -- Борис Лукьянович, -- с серьезным дѣловым видом говорит она громко, видя, что сзади идет какой-то-посторонній человѣк, -- вашей больной тетѣ хуже стало, и она послала меня к вам с просьбой навѣстить ее.
    -- Неужели ей так плохо? -- дѣланно удивляюсь я, поддерживая разговор, пока незнакомая фигура не скрывается в дверях.
    Проводив незнакомца глазами, дѣвушка, улыбаясь, салютует.
    -- Сегодня у нас экстренный сбор. Всѣ уже собрались и ждут вас. Вы можете придти?
    -- Постараюсь. А куда?
    -- А я провожу вас. Я буду ждать за углом улицы, направо.
    Убѣдившись по ходу засѣданія, что необходимости выступленія представителя морского флота не видно, я незамѣтно "смываюсь".
    Во мракѣ теплаго весенняго вечера мы долго идем по пустынным, почти безлюдным улицам и переулкам. У ворот большого двухъэтажнаго дома нас ждет дежурный-скаут, показывающій дорогу в подвал.
    Там, в большом каменном погребѣ, при свѣтѣ 2-3 керосиновых фонариков я вижу шеренгу скаутов, юношей и дѣвушек, на правом флангѣ которой высится красивое знамя с вышитым изображеніем св. Георгія Побѣдоносца. Именно это знамя так героически спас наш Вася.
    Меня встрѣчают со всей возможной в этих условіях торжественностью. Для этой молодежи я -- не только старшій, представитель "старой гвардіи", но и живое звено связи, символ единства в условіях нашей ушедшей в подполье работы.
    Я знаю, что собравшіеся здѣсь -- лучшіе и самые вѣрные члены нашей скаутской семьи. Тяжело приходится им отвоевывать право на свою скаутскую жизнь среди 213 угроз и преслѣдованій ОГПУ и КСМ, и я чувствую, что эта группа -- монолит, спаянный нашей идеей около своего знамени.
    И так грустно сознавать, что этот сбор -- один из послѣдних перед гранью новых испытаній и новых бурь...
    Я говорю собравшимся о нашей идеѣ, нашем братствѣ, о бодрости и вѣрѣ в будущее, о нашем долгѣ перед Родиной, под чьей бы властью она ни была, лежащих перед молодежью задачах, разсказываю о героической борьбѣ скаутов в других городах и с радостью вижу, как бодрѣе дѣлается выправка стоящих в строю и веселѣй и увѣреннѣй блестят их глаза.
    -- ...Наши испытанія еще не кончились. Впереди еще, может быть, много лѣт гнета и лишеній. Но сила, собравшая всѣх нас около нашего стараго знамени среди всѣх опасностей и бурь, не может изсякнуть в наших сердцах. У всѣх нас есть горячая вѣра в силу нашего народа и в свѣтлое будущее Россіи. Сейчас наша Родина больна. Но именно сейчас нужна ей наша любовь и наша помощь. Легко любить свою мать, когда она весела, здорова и счастлива. Но долг нас всѣх -- сыновей Россіи -- показать свою любовь к Родинѣ теперь -- в дни горя и испытаній... Среди обмана, лжи, насилія, гнета, крови и моральной низости -- пусть ярче сіяет наша идея и наш девиз. Наш долг -- остаться русскими скаутами и всѣми силами, каждый на своем посту, бороться за Россію...
    Мрак подземелья, мигающіе огоньки, озаренныя свѣтлой вѣрой в свою идею молодыя лица, вся таинственность нашего сбора невольно напомнили мнѣ полулегендарныя времена римских катакомб, гдѣ 19 вѣков тому назад тайно собирались первые послѣдователи христіанства.
    И так же, как и мы теперь, при мигающем свѣтѣ факелов первые христіане слушали слова своего ученія и не думали о жестоких солдатах Нерона, гдѣ-то наверху разыскивающих их, "врагов Рима".
    И мнѣ живо вспомнилось, как опредѣлял скаутинг наш разстрѣлянный коммунистами старшій друг И. Смольянинов. "Скаутинг, говорил он задумчиво, это -- христіанство в дѣйствіи. Это -- ученіе Христа, влитое в рамки пониманія и дѣятельности дѣтей..." 214
    Ну, что-ж! Может быть, и нам предстоят тюрьмы и арена Колизея... Но развѣ от этой мысли может ослабнуть тетива напряженнаго лука нашей воли? Развѣ не побѣдило христіанство язычества? Развѣ факелы горящих крестов с христіанскими мучениками не освѣтили человѣчеству путей будущаго?
    Пусть мы -- самый маленькій и слабый отряд великаго христіанскаго воинства. Но и наши молодыя силы вливаются в общую борьбу со злом, злобой и ненавистью.
    -- Скауты, -- звучит голос Леди. -- Много наших ребят заслужили чести быть отмѣченными за свою работу в теченіе послѣдняго тяжелаго года. Скаутмасторское совѣщаніе рѣшило пріурочить это торжество ко дню пріѣзда Бориса Лукьяновича и рѣшило просить его объявить и раздать присужденныя награды.
    -- Колосова, Михайлов, -- вперед! -- командует Начальник Дружины.
    Из строя выходит наш штурман Тамара и маленькій мускулистый юноша, с загорѣлым лицом, в костюмѣ рабочаго.
    -- Вы вступили в строй скаутов, когда отряды только стали организовываться, -- говорю я им. -- Вы были крѣпкими, преданными скаутами в дни нашего свободнаго существованія. Вы не бросили наших рядов в эти тяжелые годы и среди опасностей и невзгод нашей жизни проявили себя стойкими и смѣлыми членами нашего братства и преданными руководителями нашей работы. Согласно рѣшенія совѣта скаутмасторов, я отъ имени Старшаго Русскаго Скаута поздравляю вас со званіем скаутмасторов.
    Я пожимаю им руки и поворачиваю лицом к строю.
    -- Будь готов! -- хором звучит привѣтствіе шеренги скаутов.
    -- Всегда готов! -- салютуя, отвѣчают новые скаут-мастора.
    Послѣ раздачи значков маленькій скаут, секретарь дружины, читает уже утвержденное мною постановленіе о награжденіи "знаком братства и благодарности -- Свастика" Начальника дружины. Я вручаю этот значок нашему славному Ледѣ, и радостно сіяющія лица скаутов, пожимающих ему руку, заставляют забыть всю необычность 215 обстановки этого торжества и тѣнь от нависшей над нашей головой кроваво-красной лапы ОГПУ.
    Вот, перед строем опять наш Ледя. Он говорит о трудностях послѣдних мѣсяцев, о слѣжкѣ, о рядѣ обысков, о героических усиліях спасти старое знамя из рук комсомольцев и чекистов и о рѣшеніи старших скаутов спрятать знамя от усиливающихся преслѣдованій.
    С тихим шелестом в послѣдній раз разворачивается старое знамя, овѣянное двумя десятками лѣт любви и почитанія. Всѣ окружают нашу святыню и, касаясь ея салютующей рукой, повторяют слова скаутской присяги.
    Крѣпкія руки, протянутыя к знамени, не дрожат.
    -- "Даю торжественное обѣщаніе и скрѣпляю его своим честным словом"... -- твердо и увѣренно звучат голоса под низким потолком погреба. -- "Исполнять свой долг перед Богом и Родиной, помогать ближним, повиноваться скаутским законам"...
    Я смотрю на смѣлыя молодыя лица, сосредоточенныя и серьезныя, на их глаза, пристально устремленные на изображеніе св. Георгія, и горькія мысли приходят мнѣ в голову.
    -- Как могло случиться, что честная русская молодежь может только втайнѣ, в подвалах, скрываясь, как преступники, произносить благородныя слова такой присяги? Как могло случиться, что, вот, эти юноши и дѣвушки, проникнутые вѣрой в свои свѣтлые идеалы, не питающіе ни к кому ненависти и злобы, желающіе добра людям и своей Родинѣ, -- явились врагами, дичью, за которой стали охотиться сыщики ГПУ и их добровольные помощники? Чѣм заслужили мы их ненависть и преслѣдованія?...
    Знамя еще раз плавно выпрямляется над головами скаутов, как бы прощаясь с друзьями и гордясь своим славным прошлым, и затѣм знаменосец склоняет его на руки дѣвушкам, снимающим полотнище с древка. Знамя складывается, зашивается в клеенку и запаивается в жестянку. Глаза всѣх не могут оторватьтся от этой грустной молчаливой процедуры, а руки наших мастеров взволнованно дрожат.
    Я предлагаю спѣть, и в темном погребѣ негромко звучат знакомыя слова нашей старой пѣсни: 216

    "Братья, крѣпнет вьюга злая,
    Нам дорогу застилая;
    Тьма и мгла стоит кругом...

    Нас немного, но душою
    Будем мы перед грозою
    Тверды, стойки, как гранит..."

    Вот жестянка запаяна. В кирпичной стѣнѣ уже готова ниша. Еще нѣсколько минут и знамя будет замуровано.
    Начальник дружины берет жестянку и поднимает ее кверху, как бы стараясь запечатлѣть этот момент в памяти всѣх. Видно, что ему хочется сказать много теплых, сердечных слов...
    -- Мы прощаемся с нашим знаменем, -- твердо говорит он, -- с надеждой, что скоро наступит время, когда оно опять будет развѣваться над нашими отрядами... Мы обѣщаем ему, -- взволнованно продолжает он, и внезапно судорога рыданія сжимает его горло, и голос его прерывается. -- Мы обѣщаем... не забыть... тебя... -- с трудом тихо выдавливает он и, как будто боясь не выдержать тяжести нахлынувших чувств, быстро передает дорогой сердцу всѣх предмет в руки скаута, стоящаго у стѣны.
    Кирпич за кирпичем закладывают нишу с жестянкой, мигающіе огоньки скупо освѣщают строй, и слова нашего гимна особенно торжественно звучат под сводами погреба:

    "Тѣм позор, кто в низкой безучастности
    Равнодушно слышит брата стон...
    Не страшись работы и опасности,
    Твердо вѣрь: -- ты молод и силен...

    На глазах у многих слезы. Но это не слезы прощанья навсегда. Это слезы разлуки только на время.
    И молодая горячая вѣра в будущее смягчает грусть этих незабываемых минут... 217

    "Кто не с нами, тот против нас"

    Поздно ночью, полные впечатлѣніями от этой трогательной сцены прощанія со старым знаменем, возвращались мы домой по темным улицам города.
    -- Вы знаете, Борис Лукьянович, -- задумчиво сказал Ледя. -- Мнѣ все это часто кажется каким-то сном -- вот, всѣ эти преслѣдованія, подпольщина, наша борьба. Как будто игра во снѣ... Как-то безсмысленно все это: и то, что нас давят, и то, что мы защищаемся.
    -- Сразу видно, Ледя, что вы, как музыкант, не овладѣли современным оружіем діамата22). Тогда бы все это вам было понятно.
    -- Развѣ вся эта безсмыслица может быть понятна?
    -- Ну, конечно. Все это вполнѣ естественно и логично.
    -- Логично? Ну, убей Бог, если я в этом хоть что-нибудь понимаю. Зачѣм преслѣдовать скаутов?
    -- Конечно, нужно оговориться, Ледя, что логика тут, так сказать, "пролетарская", малость односторонняя. Но, в общем, дѣло-то не очень сложное. Коммунистам нужно, чтобы молодежь росла в атмосферѣ полнаго и, главное, организованнаго подчиненія. Вот, напримѣр, вы, как Начальник Дружины, дали бы свое согласіе на то, чтобы скауты грабили церкви?
    -- Что за дикій вопрос?
    -- Я знаю, что не дали бы. А вѣдь изъятіе церковных цѣнностей надо дѣлать с чьей-нибудь помощью? Комсомол-то вѣдь пошел и грабил. Ну, а поставили бы вы, скажем, скаутов на шпіонскую работу?
    -- Еще чего?
    -- Ну, вот, а піонеров поставили -- пока за скаутами шпіонить, а потом и дальше пойдет. Или вот, скажем, в Одессѣ недавно были "дни мирнаго возстанія".
    -- Как, как? -- заинтересовалась до сих пор молчаливо слушавшая Ирина. -- Какіе дни?

    22 Діалектическій матеріализм -- метод марксистскаго анализа.

    -- Да "дни мирнаго возстанія" -- или "ущемленіе буржуазіи", проще говоря, организованный грабеж. Ходили 218 спеціальныя комсомольскія бригады по квартирам "буржуев", когда-то обезпеченных людей, и отбирали у них все "лишнее", нажитое "на поту и крови трудового народу". Оставляли только по парѣ бѣлья, да брюк... Вы бы дали на это скаутов?
    -- Ну, конечно, нѣт, -- возмущенно фыркнул Ледя. -- Да и из ребят никто бы не пошел: не так мы их воспитывали.
    -- Ну, вот, видите. Какая же от вас польза совѣтской власти?
    -- Почему же? А, вот, работа в лазаретах, в пріютах, среди дѣтей, да, наконец, сама по себѣ наша культурная работа. Развѣ все это не в счет?
    -- Позвольте, Ледя, отвѣтить вопросом на вопрос. А что в этой дѣятельности коммунистическаго?
    -- Да зачѣм же обязательно коммунистическое? Развѣ без этого нельзя?
    -- Да, вот, выходит, что нельзя. Между аполитичностью и враждебностью поставлен знак равенства.
    -- Вот идіотство, -- пробучал Ледя.
    -- Ну, уж так и идіотство, -- усмѣхнулась Ира. -- Очень уж вы, Ледя, упрощаете. Просто вопрос жизни или смерти. Быть или не быть. Или заставить стать коммунистами, либо, если уж нельзя истребить всѣх инакомыслящих (уж очень их много), то хоть не дать им объединиться.
    Ирина произнесла послѣднія слова таким авторитетным профессорским тоном, что мы невольно разсмѣялись.
    -- Да вы, Ирина, видно прирожденный профессор діамата, -- пошутил скаутмастор. -- Значит, по вашему, мы боремся с коммунизмом?
    Ира не поддержала шутки. По прежнему лицо ея оставалось серьезным.
    -- Ну, конечно, хотя и не прямо, а косвенно. Мы, выражаясь картинно, суем палки в колеса коммунизму.
    -- Какія же это палки?
    -- Да каждый скаут, воспитанный, не как комсомолец или піонер, -- это палка, тормаз коммунизму... Эх, вы, скаутмастор, -- упрекнула Ира. -- В простой политграмотѣ не разбираетесь! 219
    -- Да я и не политик вовсе.
    -- Ну, вот, нашелся еще один "строитель жизни", -- иронически протянула дѣвушка. -- А еще живете в період таких политических бурь. Что-ж, прикажется нам, бѣдным женщинам, обучать вас, мужчин, политграмотѣ?
    Запахло стычкой. На правах "знатнаго гостя" я поспѣшил вмѣшаться.
    -- Тут, Ледя, вы сильно не правы. Политика бьет нас по шивороту, а вы не хотите разобраться в ней.
    -- Да развѣ это наша обязанность -- скаутам политикой заниматься?
    -- Наша задача -- подготовлять молодежь к реальной жизни. В мирной обстановкѣ, когда страна живет спокойно, скауты, может быть, и не должны заниматься политикой. Может быть, на Гонулулу или в Канадѣ вопросы политики не заострены. Но нам теперь нельзя уйти от нея. Вѣдь мы живем в атмосферѣ политики. И нас комсомол и ГПУ разсматривают именно, как политических врагов.
    -- Нас?
    -- Ну, конечно. Вот Ирина же вам объясняла, что мы, скауты, не с большевиками. А по их мнѣнію, нейтралитета в борьбѣ классов нѣт. Или там -- или здѣсь. И, слѣдовательно, -- мы враги. И они правы.
    -- Как правы? -- удивился Ледя. -- Мы -- враги большевиков? Но вѣдь мы просим только, чтобы они нас оставили в покоѣ.
    -- Ну, вот вы видите, Борис Лукьянович, -- не выдержала Ирина. -- Ну, что ты с ним сдѣлаешь?.. Идеалист-музыкант... Живет в надзвѣздных высотах...
    -- Погоди, погоди, Ирина, -- болѣзненно сморщился Ледя. -- Не язви... Может быть, я и в самом дѣлѣ что-то недопонимаю. Неужели в преслѣдованіях нас есть что-то систематическое и закономѣрное?
    -- Ну, конечно, Ледя. Уж вѣрьте мнѣ -- я вѣдь по всему СССР ѣзжу -- многое видал. Сейчас молодежь все рѣзче дѣлится на двѣ части: либо с ними, с комсомольцами, чекистами, піонерами и прочее, либо с другим лагерем. В этом, другом, лагерѣ, -- и мы, скауты. Там же и сокола -- вы знаете, как Кіевскій "Сокол" разгромили 220 и духу его не оставили... Правда, Кіевскій Сокол дал большое количество добровольцев в Бѣлую Армію... Но и Маккаби тоже вѣдь разгромлено... В общем всѣ, кто не с ними -- тѣ ра<з>сматриваются, как враги. Да так оно и есть...
    -- А вам, Ледя, стыдно не понимать этого... Я, право, пожалуюсь вам на Ледю, дядя Боб. Я, вот, слыхала, как его спрашивали старшіе скауты -- почему голод, да почему разстрѣлы, да почему все это вышло, да что такое соціализм, да как живут за-границей, да почему возстанія и прочее. Так Ледя ничего путево отвѣтить не может.
    -- Так нельзя, Ледя, -- серьезно сказал я. -- Вы должны готовить своих ребят к современной жизни и научить их разбираться в политикѣ. У нас еще будут стычки и не малыя. Ребята растут, мужают, а до мирнаго времени далеко... И не забывайте ни на миг, что мы теперь п о л и т и ч е с к а я организація -- ничего не сдѣлаешь. Может быть, не мы сами сдѣлали ее политической, а нас сдѣлали. Но вѣдь отказаться от вѣры в Бога, от мысли о Россіи и ненавидѣть какого-то "классоваго врага", фантастическаго "буржуя" мы не можем... Борьба за наши установки, за душу нашей молодежи -- это уже политическая борьба. А дальше, вѣроятно, и серьезнѣе что-нибудь будет...
    -- Да, вот, я ему все доказывала это, -- с досадой подхватила Ирина, -- да развѣ его убѣдишь!...
    Ледя был сконфужен и смущен. Чтобы перемѣнить разговор, я спросил:
    -- Да, кстати, Ирина -- та, вот, дѣвушка ваша герль -- Тамара, она в самом дѣлѣ собирается штурманом сдѣлаться?
    Досада "баб-адвоката", как втихомолку называли бой-скауты Ирину за ея постоянное отвоевываніе женских прав, обрушилась на меня.
    -- Ну, конечно. Не думаете ли вы тоже, Борис Лукьянович, как и всѣ эти мальчуганы, что женщина не может быть хорошим моряком? Что только вам, мужчинам, доступна эта профессія?
    -- Нѣт, нѣт, -- поспѣшил я обойти острый вопрос, -- я вовсе не хотѣл этими словами обидѣть женщин, к 221 которым чувствую 100 процентов уваженія (тут Ледя не вполнѣ почтительно фыркнул). Но развѣ трудности морской профессіи не пугают Тамару?
    -- Да она уже в двух плаваніях участвовала и ничего -- справилась.
    -- Молодец!
    -- А все-таки я бы не разрѣшил таких штук, -- скептически произнес Ледя.
    -- Ах, в ы не допустили бы? -- накинулась на него Ирина. -- Прошло то время, когда у вас, мужчин, с п р а ш и в а л и разрѣшенія... Теперь женщина сама завоевывает себѣ положеніе... Слушаться? -- с негодованіем вырвалось у дѣвушки. -- Вас, мужчин, слушаться?.. Столько лѣт управляете міром и даже жизни путевой создать не сумѣли... Все только рѣжетесь друг с другом, да революціи идіотскія устраиваете... Хорошенькое "руководство жизнью"!.. Наустраивали, нечего сказать! Нѣт уж, у вас, мужчин, как устроителей жизни, репутація сильно подмокла... Пусть дѣвушки и женщины теперь сами ищут своих путей... Обойдемся и без вашего разрѣшенія и руководства...
    Внезапно в темнотѣ раздалось громкое:
    -- Стой!
    Я быстро вынул браунинг и шагнул вперед. В ночной темнотѣ вырисовались фигуры трех красноармейцев. В руках одного блеснул огонек фонарика.
    -- Кто такой?
    -- Военный моряк Черноморскаго Флота. Делегат конференціи.
    -- А ну подойди, -- болѣе успокоенно произнес красноармеец.
    -- Ага, а энти кто?
    Через минуту все успокоилось.
    -- Ну, ладно, проходите... А то тут у нас бандитов сколько хошь.
    -- А чего вы нас задержали?
    -- Да, кричал, вот, кто-то с вас. Думали, бандиты с попойки.
    Идя дальше, мы посмѣялись над горячностью Ирины и ея звонким голосом.
    -- Это она всегда -- как о своих бабах, так и 222 голос на октаву выше, -- пошутил Ледя. -- Одним словом -- "баб-адвокат"...
    -- А вы, дѣйствительно, Ирина, умѣете своих герль защищать, -- искренно сказал я.
    -- Да что-ж, Борис Лукьяныч, -- с оттѣнком дружеской задушевности отвѣтила дѣвушка, -- нужно же внушать дѣвочкам, что они тоже имѣют право и, главное, способности стоять рядом с мужчиной на всѣх постах жизненной стройки. Пора сдать в архив четыре "К".
    -- Какія это четыре "К"? -- с удивленіем спросил Ледя.
    -- Да знаменитая нѣмецкія четыре "К", якобы, опредѣляющія рамки идеалов женщины -- Kinder, Küche, Kleider und Kirche -- дѣти, кухня, платье и церковь -- и я в нашей скаутской работѣ добиваюсь того, чтобы герль смотрѣла на себя сперва, как на человѣка и гражданина, а потом уже, как на женщину, а не наоборот, как было раньше.

    День святого Георгія

    Куда бы нас ни бросила судьбина,
    И счастіе куда-б не привело --
    Все тѣ же мы. Нам цѣлый мір -- чужбина.
    Отечество нам -- Царское Село.

    П у ш к и н.

    Севастополь. 23 апрѣля 1924 года

    "Собираться или не собираться?" -- вот вопрос, волнующій каждое скаутское сердце.
    "Соберутся или не соберутся?" -- вот вопрос, волнующій каждаго піонера и комсомольца -- добровольнаго шпіона ОГПУ.
    Так обидно думать, что в этот радостный день придется ограничиться поздравленіем друг друга в городѣ, опасливо оглядываясь по сторонам. Так хочется провести этот день всѣм вмѣстѣ, в кругу дружной и веселой скаутской семьи.
    Но машина слѣжки и доноса не дремлет. Само ОГПУ не станет тратить своего времени на слѣжку за 223 нами. Для этого довольно "красной молодежи". Они донесут о "преступленіи". Сбор скаутов покажет, что "гидра контр-революціи" еще не добита, и тогда только тяжело чавкнут челюсти ОГПУ.
    Но чувство гордости, смѣлости и задора побѣждает.
    Старшіе скауты рѣшают:
    -- Сбору быть во что бы то ни стало!

    Голодная душа

    Вечером, наканунѣ Георгіевскаго дня ко мнѣ зашел молодой матрос.
    -- Вы, Костя? Когда это вы успѣли матросом сдѣлаться?
    -- Да, вот, Борис Лукьяныч, -- отвѣтил Костя, Одесскій сокол, когда-то сидѣвшій вмѣстѣ со мной в подвалѣ ЧК. -- Мобилизовали во флот, как комсомольца. Теперь плаваю на истребителях в районѣ Одессы.
    -- Что-ж вы там "истребляете"?
    -- Охрану несем... -- Лицо Кости нахмурилось.
    -- Что-ж вы охраняете?
    -- Да берега наши.
    -- Да вѣдь с нами никто не воюет, и никто не нападает!
    -- Да мы не от врага охраняем, -- неохотно отвѣтил Костя, -- а от своих...
    -- Как это от своих?
    -- Да вот, чтобы из Россіи не бѣжали...
    -- Ax, вот что! Значит, сторожевая, пограничная служба. А много развѣ бѣжит?
    -- Очень много. Каждый день ловим. Все больше крестьяне и рабочіе с семьями, с дѣтьми. Вѣдь только 40 километров от границы. Соблазнительно...
    -- А вы не задумывались, Костя, отчего это они бѣгут?
    Юноша махнул рукой.
    -- Не спрашивайте, дядя Боб. Раньше я думал, что дѣйствительно враги бѣгут, контр-революціонеры всякіе, шпіоны, террористы, вредители, классовый враг -- одним словом... В теперь уж не вѣрю. Насмотрѣлся... 224
    -- Значит, не всѣ вѣрят в будущій рай?
    Лицо Кости болѣзненно перекосилось.
    -- Не будем говорить об этом, Борис Лукьянович. Пожалуйста, не будем...
    Я внимательно посмотрѣл на его лицо и замѣтил морщины мучительнаго раздумья, рѣзко обозначившіяся на его лбу.
    -- Скажите, дядя Боб, вы такого Вербицкаго не знаете? -- спросил Костя послѣ небольшого молчанія.
    -- Вербицкаго? Как же -- знаю. А что?
    -- Да, вот, сегодня в горкомѣ комсомола разговор о нем был. Арестован, говорили.
    -- Арестован? Вот бѣдняга! Ну, разскажите-ка подробнѣй, что именно о нем говорили.
    -- Да немного. Как раз ребята толковали о вашем завтрашнем сборѣ...
    -- О сборѣ. Каком сборѣ?
    -- Да, конечно, о вашем скаутском сборѣ в день Георгія.
    -- Откуда у них такія свѣдѣнія?
    -- А чорт их знает. Я думаю, они не столько знают, сколько ожидают, что сбор скаутов будет. Мнѣ лично даже дали заданіе разузнать подробнѣе об этом сборѣ, -- разсмѣялся Костя. -- Не любят они, по правдѣ сказать, скаутов... Ну, так вот, секретарь Горкома и говорит, между прочим: "нам, ребята, надо имѣть оффиціальную причину для ареста здѣшних скаутских заправил. Так сказать, факты. Вот, говорит, к примѣру в Мелитополѣ недавно скаута Вербицкаго заарестовали -- так у него библіотека цѣлая была, и он книги скаутскія посылал другим ребятам. Мы это дѣло выслѣдили -- причина и готова: распространеніе контр-революціонной литературы. В ГПУ и -- готово... Так же, говорит, нам и в Севастополѣ нужно. Факты, ребята, говорит, факты нужны."..
    -- А больше о Вербицком разговора не было?
    -- Что-то еще неясно говорили, но я не слышал. Жалѣли, кажется, что переписки не нашли, что ли...
    -- А судьбы его не знаете?
    -- Нѣт.
    Я задумался. В памяти встало оживленное лицо Жени, еще так недавно разсказывавшаго мнѣ на вокзальном 225 перронѣ свой план связи между старшими скаутами. Ну, что-ж: "всѣ под Богом и ЧК ходим"... "Сегодня ты, а завтра я".
    -- Я хотѣл вот о чем с вами поговорить, Борис Лукьянович, -- послѣ небольшого молчанія с каким-то трудом начал Костя. -- Завтра 23 апрѣля...
    -- Да, н а ш скаутскій день..
    -- Я знаю, -- тихо промолвил юноша, опустив голову. -- У меня этот день свободен. Я увѣрен, что вы завтра соберетесь, несмотря на всѣ запреты.
    -- Почему вы так думаете?
    -- Да так, сердце чует. Развѣ вы на трусов похожи? Так вот, Борис Лукьянович, знаете что: разрѣшите и мнѣ с вами побыть в скаутской семьѣ. Ей Богу, -- умоляюще произнес он, положив свою руку на мою, и голос его дрогнул, -- я вѣдь с чистым сердцем, хочется вмѣстѣ побыть, от этой сумасшедшей жизни отдохнуть хоть немного. Я вѣдь тоже когда-то скаутом был...
    Я задумался. Лично я довѣрил бы Костѣ свои личные секреты, но можно ли в нашу семью в такой день пустить незнакомаго человѣка, только что сказавшаго, что у него есть заданіе выслѣдить нас? В душу человѣка не заглянешь.
    -- Борис Лукьянович, дорогой, -- взволнованно сказал Костя, словно догадавшись о моих сомнѣніях. -- Честное слово, нѣт у меня задних мыслей. Вѣрьте мнѣ -- истосковался я по скаутской семьѣ, по пѣсням, по искреннему смѣху. Тяжело вѣдь все одному и одному в средѣ комсомольцев, у которых в мыслях только злоба, да разрушеніе... Душа отдыха просит.
    В голосѣ Кости было столько искренности и боли, что я не мог сомнѣваться в чистотѣ его намѣреній.
    -- Ладно, Костя! Я вѣрю вам...
    И красный моряк-комсомолец поднялся и, радостно краснѣя, отсалютовал мнѣ скаутским салютом и взволнованно пожал лѣвую руку. .. 226

    Внѣ совѣтскаго времени и пространства

    С ранняго утра по одному или по двое, разными путями, с полным соблюденіем всѣх правил конспираціи, скауты начали покидать город. Моряки ушли в море еще с вечера, взяв зачѣм-то с собой молотки, зубила и веревки.
    Послѣ полудня на старом, знакомом мѣстѣ наших привалов, на склонѣ, у Георгіевскаго монастыря собрались всѣ старые скауты. Наши моряки сіяли -- перед взорами всѣх пришедших на отвѣсной скалѣ рѣзко обрисовывался барельеф скаутской лиліи -- это ребята высѣкли на скалѣ наш значок. "В назиданіе потомству", как гордо сказал Боб.
    Сіяет весеннее солнце, мягко шелестит зеленью теплый вѣтер, гдѣ-то внизу шумит море, набѣгая на скалы, а высоко, над нашими головами гордо развернулся родной знак вѣрнаго пути, высѣченный на гранитѣ...
    Тихо стоит строй скаутов... На правом флангѣ -- знамена: морского отряда и герль-скаутов, вынутыя из тайников для этого торжественнаго парада... Знакомый лица старых друзей. Еще так недавно они были подростками, а теперь это уже взрослые люди, самостоятельно ищущіе жизненных путей. И уже нѣт начальника и рядовых скаутов. Есть только primus inter pares (первый среди равных) в средѣ членов скаутской семьи. Есть старшій друг, связанный со всѣми не нитями скаутской дисциплины, а взаимным уваженіем и привязанностью.
    -- Друзья, -- сказал я, когда закончился наш скромный парад. -- На днях арестован скаут Женя Вербицкій, котораго вы лично знаете -- он не раз пріѣзжал в Севастополь. Арестован он за то, что создал центр переписки между старшими скаутами и посылал другим свои книги... Теперь и это -- преступленіе. Всѣ мы, старшіе, находимся под постоянной угрозой ареста и преслѣдованій. Это не должно омрачать нашего настроенія, но должно лишній раз напомнить о необходимости тѣсно сплотиться и помогать друг другу. Если Женя будет приговорен к заключенію -- а вѣдь и это возможно -- не забудьте помочь ему: морально -- письмами и матеріально -- 227 деньгами и посылками... А теперь, друзья, вспомним, что Женя сидит гдѣ-то там, в тюремной клѣткѣ, за желѣзными рѣшетками, и в этот день скаутскаго праздника думает о нас. Сдѣлаем так -- отсалютуем в его честь и крикнем ему громкое и бодрое "будь готов". Ну ка, раз, два, три...
    И скользившія в спокойном воздухѣ чайки взвились к поднебесью, испуганныя непривычным звуком дружнаго человѣческаго крика.
    -- Вольно! Разойдись! -- скомандовал я, но никто из скаутов не шевельнулся.
    -- Погодите минуточку, дорогой дядя Боб, -- ласково сказала княжна Лидія, положив руку мнѣ на плечо. -- Уступите мнѣ команду на одну минуту.
    Как забыть мнѣ торжественныя минуты этого дня, когда от имени всѣх моих старых друзей руки Тани прикрѣпили к моей рубашкѣ "свастику". Как глубоко и сердечно прозвучали слова дѣвушки:
    -- "Наш значек братства и благодарности"...
    Много их у меня значков, -- отличій и орденов -- за 24 года моей скаутской жизни... Но ни один не дорог мнѣ так, как тот, который был поднесен мнѣ моей севастопольской семьей в тот сіяющій солнцем апрѣльскій день.
    Пусть сам значек этот давно уже лежит в архивѣ ОГПУ, отобранный при одном из обысков, -- чувство, охватившее меня в тот незабываемый день, чувство глубокой привязанности к моим братьям по скаутскому значку согрѣвает меня и сейчас.
    "Значек братства и благодарности"... -- сказано было тоненьким голоском дѣвушки, но в глазах окружающих друзей я прочел еще одно слово, еще болѣе трогательное и цѣнное: -- "и любви"...

    Совѣтское голосованіе антисовѣтскаго плана

    -- Ребята, -- раздался среди смѣха и шума громкій голос Боба, -- ребята, у меня геніальное предложеніе в головѣ сидит!
    -- Совсѣм чудеса! -- ухмыльнулся Ничипор. -- Такіе проэкты у тебя, брат, товар рѣдкій. Тише, ребята! Ш-ш! 228 Боб хочет выстрѣлить в нас геніальным предложеніем! А ну! "Ваше слово, товарищ Маузер!" Пли!
    Всѣ обернулись в сторону Боба. Григ бросил нѣсколько вѣток в костер, и пламя освѣтило смѣющееся лицо нашего боцмана.
    -- Вот какое дѣло, ребята. Как вы знаете, дядю Боба скоро переводят в Москву. Когда-то доведется увидѣться -- Бог знает! Так, вот. Предлагаю на обсужденіе высокопочтенному подпольному собранію такой вопрос: давайте уговоримся всѣ, как один, встрѣтиться здѣсь же, в этот же день обязательно, ну, скажем... -- Боб на секунду запнулся, -- лѣт через пять, а то лучше даже через десять. А, как ребята?
    Одобрительные возгласы донеслись отовсюду.
    -- Поправку можно? -- с рѣдкой на ея спокойном лицѣ улыбкой, спросила Тамара.
    -- Ладно, -- великодушно согласился Боб, обрадованный всеобщим одобреніем. -- Давай...
    -- Так, вот, Боб, конечно, прав на всѣ 200 процентов, но только не в отношеніи дня. Многіе из нас в этот день, в апрѣлѣ, будут на службѣ или на учебѣ. Лучше уж такой день назначить на лѣто, когда всѣм легче будет пріѣхать из разных городов. Вѣдь вырваться-то будет не легко...
    -- Это вѣрно, -- поддержал Григ. -- Я предлагаю днем сбора назначить 8 августа -- день разрушенія нашей милой хавыры.
    Это предложеніе, видимо, устраивало всѣх.
    -- Ну, так я, с вашего разрѣшенія, ребята, проголосую это предложеніе по всѣм правилам большевицкой избирательной техники, -- весело воскликнул Боб, поднимаясь и беря в руки здоровенное полѣно.
    -- Ну-с, так я приступаю, -- начал он самым мрачным басом среди наступившаго веселаго ожиданія. -- Итак, предлагается всѣм, здѣсь подпольно присутствующим и погрязшим в безднах всяких гнусных контр-революцій, безнадежно неизлѣчимым от микроба скаутинга, не боящимся всяких страхов ОГПУ и вѣрящим в нашу дружбу и спайку, собраться здѣсь-же, под сѣнью славнаго Георгіевскаго монастыря, 8 августа 1934 года, в 12 229 часов дня... Ну-с, -- заревѣл он самым страшным голосом, выпрямляясь во весь свой могучій рост и занеся над нашими голосами свое полѣно. -- Ну-с... Кто против?
    Общій хохот покрыл его послѣднія слова. Боб бросил в пропасть свое "убѣждающее" полѣно и со смѣхом сказал:
    -- Значит, по совѣтски -- "единогласно"!

    Через 10 лѣт

    Не довелось мнѣ пріѣхать к ребятам в августѣ 1934 года... В этот день я был в далеком карельском лѣсу на дорогѣ из концлагеря в Финляндію.
    И ровно в 12 часов я снял рюкзак, выпрямился, провѣрил по компасу -- гдѣ юг, и протянул свою салютующую руку туда, гдѣ мои друзья далеко, далеко, за нѣсколько тысяч верст отсюда, на берегу Чернаго моря, собрались на знакомой площадкѣ, над скалистым обрывом.
    И если есть в мірѣ антена души -- во что я глубоко вѣрю, -- то волна привѣта и любви, посланная мною из сѣверных лѣсов 8 августа 1934 года, была принята в Севастополѣ молодыми сердцами моих старых друзей...

    Коммунистическое воспитаніе

    Большевизм -- это не Институт Благородных Дѣвиц. Дѣти должны присутствовать при казнях врагов пролетаріата и радоваться их уничтоженію.
    Л е н и н.

    В Москвѣ, у ворот дома на окраинѣ города кучка юных піонеров о чем-то оживленно спорила:
    -- Ну, и чорт с ней! Пусть себѣ околѣвает под забором, -- с азартом кричал веснусчатый мальчуган, размахивая руками. -- Экая бѣда! Больше хлѣба государству останется.
    -- Нѣт, Вася. Может, это все таки и не хорошо, -- робко возражал ему худенькій блѣдный піонер, видимо, чувствуя себя очень неувѣренно. Остальные ребята злобно накинулись на него, крича хором: 230
    -- Ну, ты, тихоня! Молчал бы лучше! Развѣ мы должны жалѣть такую дрянь?..
    -- Тоже жалѣльщик выискался! Коммунисты должны быть злые -- никого не жалѣть!..
    -- Нам и вожатый говорил -- они хоть и старые, а вредные. Мы таких бѣлых гадин добивать должны, а ты тут слезу подпускаешь!..
    Я заинтересовался спором, подошел ближе и спросил весело:
    -- Кого, это, вы, ребята, жалѣть не собираетесь? Старую собаку, что ли?
    Піонеры на секунду замолкли.
    -- Да нѣт, -- неохотно и угрюмо отвѣтил один из них. -- Тут недалеко старуху одну нашли, с голоду помирает. Ну, да она буржуйка старая. Чорт с ней! А вот этот сопливый, -- указал он с презрѣніем на блѣднаго мальчика, -- все хочет ей хлѣба занести, словно піонер может таких гадин жалѣть... Вот мы и заспорили...
    Меня живо заинтересовал этот спор между ребятами и причины их безжалостности к старушкѣ, но из-за угла показались двое молодых людей, и мои піонеры мигом побѣжали во двор строиться.
    Старшій из пришедших недовольно и подозрительно осмотрѣл меня, но, увидѣв морскую форму, промолчал. Младшій грубо спросил:
    -- Что, это, вы тут наших піонеров разговорами отвлекаете?
    -- Да видите ли, -- любезно-просительным тоном отвѣтил я, -- в нашем Черноморском флотѣ тоже есть такіе, вот, отряды, но мы не знаем хорошо, как, собственно, вести занятія. Меня и направили к вам познакомиться с работой, если вы, конечно, разрѣшите. Мнѣ передали, что ваш отряд -- один из лучших.
    Младшій остался, видимо, все-таки недовольным, но зато старшій просіял и стал охотно разсказывать мнѣ о піонерах. Для него, очевидно, такія объясненія были привычным и пріятным дѣлом. Плавным потоком полилась его рѣчь о коммунистическом воспитаніи, о классовой борьбѣ, о міровой революціи и пр. и пр.
    -- Да, да, -- прервал я его заученныя фразы. -- Я 231 понимаю все это, но, вот, меня больше интересует, чѣм же вы, собственно, занимаетесь с ребятами?
    -- Чѣм? -- переспросил он. -- Многим! Парадами, строем, полит-грамотой, красные уголки строим, пѣсни революціонныя поем, на заводы в экскурсіи ходим, стѣн-газеты дѣлаем, безбожную работу ведем... Занятій хватает...
    -- Ну, а как вы ребят в отряды привлекаете?
    -- Да вѣдь у нас же выгодно! -- как бы удивился он вопросу. -- Піонерам форму даем, часто даже ботинки. Потом, опять же, завтраки вкусные. Небось, дома таких у них нѣт! Да и в школѣ піонеру лучше. Администрація выдвигает, учителя больше вниманія оказывают. А потом -- лагеря. Простому школьнику не попасть в лагерь, а піонеру, пожалуйста! В кружки технических знаній записываем, в кино ребята безплатно ходят... Мало ли что? Ребята и идут...
    -- Да, да, конечно. А родители-то как относятся?
    -- Родители? -- нахмурился "піонермастор". -- Да как вам сказать... Что-ж, конечно, старая закваска, косность, гнилой быт... Не любят они, признаться, нас, что мы безбожники, да, вот, в комсомольцы ребят готовим. Потом за то, что ребята за домашней жизнью слѣдят, про иконы, да всякіе разговоры доносят. Не нравится старикам это. Да нам-то что! Руководители у нас всѣ комсомольцы. Парни хоть молодые, но боевые, как гвозди. Если нужно, так мы и нажать можем...
    -- Ну, а, говорят, тут у вас, в Москвѣ, и какіе-то скауты есть, вродѣ піонеров? -- самым невинным тоном спросил я.
    Мой собѣседник с досадой выругался.
    -- Есть, есть, чорт бы их драл! Тоже с ребятами возятся, но которые постарше. Царя да Бога проповѣдуют, на буржуев, да помѣщиков молятся. Хорошо еще, что ГПУ не зѣвает -- жмет их. Да и наши піонеры здорово слѣдят за ними. Уж многое мы знаем, что и гдѣ. Дождутся они тюрьмы...
    -- Да за что же тюрьмы?
    -- Как, это, за что? -- вспыхнул комсомолец. -- Так и смотрѣть на них? Да это же наши враги! А с врагами то, небось, ГПУ не церемонится. Мы еще им покажем!.. 232
    Мы вошли во двор, гдѣ вожатый разсказывал собравшимся в кучку піонерам исторію классовой борьбы, и осмотрѣли комнаты клуба. Как и во всяком клубѣ, там были уголки и Осоавіахима, и Мопр, и Автодор, и СВБ, и Ликбез, и Осодмил, и РОКК23), и центральныя газеты, и, конечно, полное собраніе сочиненій Карла Маркса, Ленина и Сталина. Ничто не говорило о том, что это клуб для дѣтей...

    "Не надо нам религіи,
    Не надо нам попов,
    Бей буржуазію,
    Души кулаков!.."

    доносилась со двора хоровая пѣсня. "Воспитаніе" шло полным ходом...

    В перерывѣ между занятіями строем я незамѣтно подошел к мальчику, неосторожно пожалѣвшему старушку, и тихо спросил.
    -- Ты можешь показать мнѣ, дружок, гдѣ та бѣдная старушка живет?
    -- Могу, -- живо отвѣтил он, -- только, что-б другіе не видали. Вы им не скажете?
    -- Нѣт, не бойся. Не выдам. Я скоро выйду и подожду тебя на углу. А ты как-нибудь удери со сбора, и пойдем вмѣстѣ.
    Мальчик радостно кивнул головой и исчез в толпѣ піонеров.
    Я еще немного потолковал с комсомольцами и стал прощаться.
    -- Да вы еще посмотрѣли бы репетицію парада! -- стал удерживать меня старшій. -- А то еще, если хотите, "Интернаціонал" вам споем. Здорово ребята натренировались. Взрослых заглушают...
    -- Нѣт, спасибо. Я уже столько раз слыхал...

    23 Осовіахим или ОЛХ -- Общество Содѣйствія Оборонѣ и Химическому Строительству СССР, полувоенная организація, обслуживающая 12 милліонов человѣк; МОПР -- Международное Общество Помощи Борцам Революціи; Автодор -- Общество Содѣйствія Автомобильному и Дорожному Строительству СССР; СВБ -- Союз Воинствующих Безбожников; Ликбез -- ликвидація безграмотности; Осодмил -- Общество Содѣйствія Органам Милиціи; РОКК -- Россійское Общество Краснаго Креста.

    -- Ну, так заходите как-нибудь еще другой раз... Может быть, будут другіе руководители. Так вы не 233 234 стѣсняйтесь. Приходите, как свой человѣк. Вѣдь к нам так рѣдко кто заходит...
    В совѣтской школѣ. На стѣнѣ плакат: "За ультиматум ответим мировой революцией"

    -- А развѣ вы уѣзжаете?
    -- Нѣт. Но райком постоянно перебрасывает на другую работу. Сегодня, знаете, здѣсь, а завтра -- в деревню или на стройку. А сюда других комсомольцев пришлют.
    -- По их желанію?
    -- Ну, вот еще! Станет Райком о желаніи спрашивать! В порядкѣ партдисциплины назначат -- и все тут: руководи и никаких.
    -- А если он не умѣет?
    -- Как, это, не умѣет? Что-ж тут умѣть? Полит-грамоту провести, да пѣсни пропѣть, да промаршировать? Экая трудность! Вот, когда в деревню бросят на сель-хоз-кампанію -- вот, там, дѣйствительно, трудно. Есть парни, которые ни разу в жизни ржи не видали, акромя как в булкѣ хлѣба. Они свеклы от комбайна не отличают. И то ничего! Справляемся! -- Комсомолец самодовольно ухмыльнулся. -- А тут с піонерами -- пустяковое дѣло. Как ни занимайся, все равно, ребята придут -- хоть бы для завтрака.
    -- Это, конечно, вѣрно, -- согласился я. -- Большое спасибо за объясненія...
    -- Не за что! -- снисходительно протянул мнѣ руку "піонермастор". -- Так заходите еще посмотрѣть -- поучиться, как по революціонному дѣтей воспитывать.
    -- Спасибо. Меня, признаться, больше ваши объясненія интересовали, а с воспитаніем дѣтей я знаком и сам, только по другой линіи.
    -- Развѣ вы раньше работали с піонерами? -- с безпокойством и удивленіем спросил "революціонный воспитатель".
    -- С піонерами, к счастью, нѣт, не работал, а вот, со скаутами -- бывало...
    -- Как? -- озадаченно спросил откровенный комсомолец. -- Со скаутами? Как же так? Вы, может быть, скаутмастор?
    -- Вы -- скаутмастор? -- переспросил и младшій, и в голосѣ его прозвучала злоба и страх.
    -- Есть такой грѣх, ребята! -- весело отвѣтил я. -- Скаутмастор, да еще и старшій. Ну, еще раз спасибо за объясненія! Пригодятся!
    И, махнув рукой обалдѣвшим комсомольцам, я вышел на улицу. 235

    "Векапе -- мамаша наша,
    Сесесер -- папаша наша.
    Во, и болѣ ничего!..
    Мы пойдем к буржую в гости,
    Поломаем ему кости.
    Во, и болѣ ничего!"

    пѣл отряд піонеров, маршируя по двору...

    За углом улицы меня уже ждал маленькій піонер, с которым мы пошли к умиравшей старушкѣ. По дорогѣ мой мальчуган попросил меня немного обождать, нырнул в подворотню и скоро появился оттуда уже без краснаго піонерскаго галстука и значка.
    -- Отчего, это, ты форму снял?
    -- Да вѣдь еще донесут, что піонер к буржуйкѣ зашел, и из отряда выставят. У нас вѣдь друг за другом шпіонят. Даже что дома отец и мать дѣлают -- все доносить нужно...
    -- Ну, а как вы эту старушку нашли?
    -- Да как-то дворник сказал, что тут в комнаткѣ старушка одна больная с голода лежит. Мы хотѣли было зайти, да нам сказали, что она буржуйка, хоть я хорошо и не знаю, что такое буржуйка. И мнѣ все-таки жаль ее...

    Одна из многих

    В маленькой полутемной комнаткѣ, у самаго чердака, на кровати лежала исхудавшая женщина, прикрытая ватным одѣялом.
    Когда мы вошли в комнату, она жалобно сказала тихим голосом:
    -- Дайте хоть умереть спокойно. Не тревожьте перед смертью...
    Мальчик испуганно прижался ко мнѣ и схватил за руку.
    -- Мы к вам... в гости... провѣдать пришли, -- произнес он несмѣло, глядя на лежащую женщину широко открытыми глазами.
    -- А вы развѣ не из домкома? -- слабо спросила больная.
    -- Нѣт, нѣт, гражданка. Мы, вот, случайно узнали, что вы больны и пришли помочь вам. 236
    Женщина удивленно приподнялась и с недовѣріем оглядѣла нас. Сѣдые растрепанные волосы свисали по обѣим сторонам ея худощаваго, мертвенно-блѣднаго лица. Ей можно было дать и 40, и 70 лѣт.
    -- Помочь? -- переспросила она. -- Мнѣ помочь?
    Какая-то нотка равнодушія и апатіи послышалась в ея слабом голосѣ. Мальчик-піонер безпомощно оглянулся на меня, словно прося подтвердить наше намѣреніе еще раз.
    -- Как-нибудь поможем, хозяюшка, -- бодро сказал я. -- Бог даст, все наладится.
    -- Как, как вы сказали? -- внезапно дернулась больная, и ея широко раскрытые глаза впились в мое лицо. -- "Бог даст"? Да? Так вы сказали?
    Я невольно отшатнулся, пораженный страстным напряженным тоном этих неожиданных слов.
    -- Ну да, -- растерянно вырвалось у меня.
    Старушка тяжело вздохнула и с облегченіем опустилась на свернутый тюк платья, замѣнявшій ей подушку.
    -- За столько мѣсяцев в первый раз имя Бога услыхала, -- тихо сказала она. -- Слава Тебѣ, Создателю... Значит, вы, дѣйствительно, другіе люди...
    -- А вы из домкома кого-нибудь ждали? -- участливо спросил мальчик.
    -- Да... Из комнатки, вот, гонят... На улицу выкидывают... Я уж просила: дайте умереть-то хоть спокойно. Уж немного осталось...
    Припадок тяжелаго кашля прервал ея слова.
    Мы стали успокаивать больную. Мальчик живо сбѣгал за водой, подмел комнатку, открыл окно. Волна свѣжаго воздуха опять вызвала припадок кашля. Я вглядѣлся в выступившія на блѣдных щеках пятна нездороваго румянца, лихорадочно блестящіе глаза, впавшую грудь: "Туберкулезъ, плюсъ недоѣданіе", поставил я мысленно діагноз.
    На тарелкѣ, на столѣ лежали нѣсколько сухихъ корочек хлѣба.
    -- Чѣм же вы питаетесь? -- спросил я.
    -- Да почти что ничѣм. Тут сосѣдка одна была... Так она раньше немного помогала. А в послѣдніе дни так никто и не заходил. Только, вот, из домкома приходили, 237 чтобы выѣзжала скорѣе... Или просто посмотрѣть, не сдохла ли... На кладбище торопят.
    Старушка попыталась улыбнуться, но вмѣсто улыбки только болѣзненная судорога прошла по ея лицу.
    -- Ничего, гражданка. Бог даст, все наладится. Как ваше имя, отчество?
    -- Софья Павловна.
    -- Ну, вот, Софья Павловна. Не унывайте -- наша молодежь вам поможет. Сегодня я через Петю вам кое-чего пришлю, а завтра наши дѣвочки еще зайдут -- наладят регулярную помощь. Скоро поправитесь!
    На глазах старушки показались слезы.
    -- Спасибо, родные, -- растроганно сказала она. -- Не за помощь, за теплое слово спасибо. Измучилась я... Вот, как мужа разстрѣляли -- так и маюсь все...
    -- А за что мужа-то вашего разстрѣляли? -- с живым интересом спросил Петя. В его тонѣ был какой-то странный дѣловой оттѣнок, словно этот вопрос прямо касался его дѣятельности.
    -- Чего это, ты, Петя, так сразу про это спросил?
    Мальчик понял свою бестактность и покраснѣл.
    -- Да нам, вот, піонермастора постоянно говорят, -- тихо сказал он, -- что классовых врагов нужно разстрѣливать. Вот, мнѣ и интересно.
    -- Да что-ж тут скрывать, -- устало прошептала старушка. -- Муж-то мой священником был. Старый москвич. Знали его и любили, бѣдняки особенно. Много он добра сдѣлал... Нѣсколько раз уж пришлось посидѣть ему в тюрьмѣ, да как-то пока Бог миловал. Да, вот, собрались недавно старые друзья, осенью дѣло было. Всѣ старики старые. Много лѣт вмѣстѣ и горе, и радость дѣлили. Ну, вот, рѣшили они в день убійства Царя панихиду по усопшем отслужить. Каждая душа вѣдь молитвѣ рада... Но как-то узнали, видно, донесли, хоть на частной квартирѣ панихида была. Арестовали всѣх... Контр-революціонный заговор, сказали... А мой муж и политики-то никогда не касался... Ну, и убили все-таки старика...
    Шепот старушки был едва слышен. Мальчик сидѣл, вытянувшись и не спуская глаз с ея лица. Когда она закончила 238 свой разсказ, он взглянул на меня. В глазах его стоял испуг и недоумѣніе.
    -- Как же так? -- растерянно спросил он. -- Да за что?
    -- Да ты же слышал. Молились за убитаго царя.
    -- Так что-ж тут вреднаго? -- с тѣм же болѣзненным удивленіем опять спросил он.
    -- Эх, милый мой, -- с неожиданной лаской сказала старушка. -- Маленькій ты еще. Жизни не знаешь. Тебѣ бы, вот, все -- за что? -- скажи. Тут и отвѣтов не напасешься, если подумать, сколько народу-то перебито... Такое уж время.
    -- Так, как же вы жили все это время?
    -- Да, вот, перебивалась как-то. Вещи кое-какія продавала на базарѣ. А потом и это кончилось... Хлѣбных карточек-то вѣдь не дают -- лишенка, говорят. Сдыхай, значит, с голоду, как собака. А потом, вот, застудилась и слегла.
    -- Ладно, Софья Павловна. Не унывайте. Мы, вот, сейчас с Петей только на минутку забѣжали. Я вам сейчас с ним кое-что пришлю, а завтра опять гостей ждите. Я, может быть, и лѣкарств успѣю достать.
    -- А вы развѣ доктор?
    -- Скоро, Бог даст, буду доктором. Но мы вас и раньше поставим на ноги..
    -- Дай вам Бог здоровья, милые мои, -- взволнованно прошептала старушка. -- Вѣру вы мою поддержали. Свѣт, видно, еще не без добрых людей...

    Удар по теоріям

    На ближайшем базарѣ мнѣ удалось купить у какой-то крестьянки немного вареной картошки и кусок рыбы. Я передал все это Петѣ.
    Уличная торговля в Москвѣ (Земляной вал)

    -- Ну, катись, дружок, и отдай все это старушкѣ. Завтра, скажи ей, еще принесем.
    -- Вот это дѣло! -- оживился піонер... -- Значит, подмогнем? А то мнѣ страсть как ее жалко. И с чего это ейнаго мужа шлепнули? А? Неужели так зря людей убивают?
    -- Сам, Петя, присматривайся. Не вѣрь чужым 239 240 объясненіям насчет всяких врагов. Вѣрь своим глазам. Сам, вот, видѣл и слышал, за что старика разстрѣляли...
    Лицо мальчика нахмурилось.
    -- Да... вѣрно... Сволочей в ЧК, видно, хватает, да и наши піонермастора тоже, видать, гады... Ладно... А старухѣ-то что сказать -- от кого жратва-то эта?
    -- Да просто скажи -- от скаута, дяди Боба.
    -- Как? как? -- мальчик изумленно воззрился на меня... -- От скаута, вы сказали?
    -- От скаута, -- улыбнулся я.
    -- Как же так? -- растерялся мальчик. -- А я думал...
    -- Что ты думал?
    -- Да вот, нам говорили, что скауты вредные, враги, да что их стрѣлять надо.
    -- Ну и стрѣляй. За чѣм же дѣло стало?
    Піонер посмотрѣл на меня с чувством удивленія и восхищенія.
    -- Так вот какіе они, скауты эти! -- задумчиво протянул он.
    -- А ты завтра приди к старушкѣ часов в 6, еще и других увидишь, и дѣвочек тоже. Ты вѣдь нас не выдашь?
    -- Ну, вот еще! -- Лицо Пети вспыхнуло.- -- Я -- не доносчик какой-нибудь, -- негодующе воскликнул он. -- И никогда такой сволочью не буду...
    -- Пріятно слышать, дружок. Ну, а пока бѣги, брат, к нашей старушкѣ...
    -- А скажите, -- нерѣшительно сказал мальчик, крѣпко пожимая мнѣ руку. -- А скаутов теперь нѣт?
    -- Как так нѣт? А я, напримѣр?
    -- Да нѣт, не так. А так, чтобы поступить в скауты?
    -- Нѣт, брат, так сейчас нельзя. А ты хотѣл бы?
    -- Ага. Мнѣ нравится так, вот, бѣдным помогать...
    -- А ты не боишься, что другіе піонеры донесут?
    -- Ну, вот еще! Ни черта я не боюсь!
    -- Молодец! Ну, катись, брат, к нашей бабушкѣ. Она там вѣдь голодная ждет. А завтра еще потолкуем.
    Пятки мальчика мелкой дробью застучали по троттуару. 241

    Москвичи

    -- Это ты, Серж?
    -- Я, -- глухо донесся голос в телефонной трубкѣ.
    -- Говорит Борис. Такое дѣло, Серж. Я сегодня наткнулся случайно на голодающую старуху -- жену разстрѣляннаго священника. Дѣло пахнет могилой; tbc и голод. Нужно помочь.
    -- Ну, и поможем. Не в первый раз. О чем разговор?
    -- Как бы договориться с тобой и другими ребятами?
    -- Да как раз сегодня вечером у меня кое-кто соберется. Ты не свободен?
    -- Засѣданіе.
    -- Плюнь и смойся. Тут у нас вродѣ как праздник. Колич рѣшил жениться. Сегодня, так сказать, предсемейное торжество... Рады будем тебя видѣть.
    -- Для такого случая нельзя не смыться! Приду.
    -- Ну, вот и точка. Только, вот что, Борис. Захвати, брат, с собой чего-нибудь поѣсть -- сам знаешь, угощать, то нечѣм. Ну хоть пару кусков сахару и хлѣба.
    -- Есть, есть.
    -- Ты, я знаю не обидишься. Сам знаешь -- "райское житье".
    -- Ну, конечно. Так я буду послѣ 9.
    -- All right.

    Бойцы арміи молодежи

    Сережа был од<н>им из старших по положенію московских скаутов, хотя никогда и не стремился к "высшим постам".
    -- Интереснѣй всего быть патрульным, ну, на крайній случай, Начальником Отряда, -- говорил он. -- Это, вот, дѣйствительно, творческая интересная работа. А остальное все -- это пустое начальствованіе.
    Но послѣ Sturm und Drang Period'a, послѣ отхода в сторону многих наших старых скаутских дѣятелей, он автоматически оказался центром "содружества старых братьев костра", как называли себя московскіе скауты в подпольное время. 242
    Несмѣняемый секретарь его старого отряда, Рима, теперь была его женой, а сам Сережа числился молодым ученым. Его математическія и астрономическія изслѣдованія обѣщали ему блестящее будущее, и всѣ мы шутя звали его "ученой крысой" за его усидчивость и настойчивость в кабинетной работѣ...

    В квартирѣ Сережи, состоящей только из одной маленькой комнатки, было шумно и весело.
    Сам хозяин, низкій, коренастый, с обычно суровым строгим лицом, теперь улыбался своей тонкой и умной улыбкой.
    Рима -- веселая и подвижная, хлопотала у самовара. Колич, герой дня, обычно замкнутый и меланхоличный, сіяя радостной улыбкой, подвел меня к тоненькой дѣвушкѣ.
    -- Познакомьтесь, дядя Боб. Нина -- моя будущая жена.
    Дѣвушка смущенно засмѣялась и с упреком взглянула на Колю.
    -- Ничего, Нинушечка. Дядя Боб -- свой в доску. Наш...
    Шутник Вася, крѣпкій бѣлокурый юноша, шахматист и радист, разсыпавшій вездѣ вокруг себя искорки беззаботнаго смѣха, счел долгом вмѣшаться.
    -- Эх, ты, жениховская дубина! Ты бы еще остроумнѣе сказал -- моя будущая вдова... Ах, ты, чудак! Нашел тоже формулу, как знакомить! -- И замѣтив, что мы на секунду замялись, не зная, какую руку подать друг другу, Вася добавил: -- Лѣвую, лѣвую. Ниночка вѣдь нашего скаутскаго помету.
    -- Ну, раз из породы скаутов, -- сказал я весело, -- то уж примите соотвѣтствующія братскія поздравленія.
    Мы сердечно расцѣловались.
    За чаем вопрос о помощи больной старушкѣ был рѣшен быстро и организованно. Бой-скауты взяли на себя снабженіе, герль -- уход и распредѣленіе посѣщеній и дежурств, я -- доставку медикаментов и рыбьяго жира из Амбулаторіи Института, гдѣ я учился, одновременно служа 243 в Штабѣ Морского Флота. Мнѣ не стыдно признаться, что я попросту крал эти медикаменты. Купить их негдѣ было, а без них помочь больной старушкѣ было невозможно. Суровая совѣтская дѣйствительность заставляла идти кривыми путями для того, чтобы выполнить прямой скаутскій долг.
    Затѣм раазговор перешел на обще-скаутскія темы.
    -- А вы знаете, ребята, что с дядей Кешей-то вышло? -- оживленно спросил Вася.
    -- С главным-то піонермастором РСФСР? -- насмѣшливо отозвался Колич.
    -- Да, да. Не знаете еще?
    Исторія "дяди Кеши", Иннокентія Жукова, одного из крупнѣйших дѣятелей по скаутингу и знаменитаго скульптора, чрезвычайно характерна для жизни Совѣтской Россіи. Жуков в період нажима Комсомола на скаутов сразу стал сторонником "краснаго скаутинга" и, когда наши отряды были закрыты, предложил Комсомолу свои услуги. На языкѣ совѣтской политики это называется "смѣна вѣх", иначе говоря, внезапная перемѣна убѣжденій. Дядя Кеша проявил соотвѣтствующій энтузіазм, "подвел" под красный скаутинг "научную" основу "волюнтарной педагогики", из которой незамѣтно исчезли всѣ моральныя идеи скаутинга, и дошел до того, что стал даже грозить непокорным скаутам разстрѣлом.
    Его старанія были отмѣчены, ибо Комсомолу было очень важно внести раскол в ряды старших скаутов. Жукова ввели в Центральное Бюро Юных Піонеров на правах чуть ли не "старшаго піонера РСФСР", создали соотвѣтствующій "бум" около его "политическаго перерожденія" и поручили ему вести работу по переманиванію скаутмасторов для работы у юных піонеров.
    Таков был "дядя Кеша".
    -- Ну, ну, разскажи, Вася, -- посыпались просьбы. Исторія Жукова глубоко интересовала всѣх нас, ибо он был единственным из "старой гвардіи", смѣнившим вѣхи и измѣнившим нашему знамени.
    -- Да что-ж, -- удовлетворенным тоном начал Вася. -- Исторія обыкновенная -- выжали, как тряпку, и выбросили... 244
    -- Да ты, гамбит шаха персидскаго, разскажи все толком, -- проворчал Сережа. -- Не тяни. Докладывай обстоятельно.
    -- Обстоятельно? Ну, ладно. Держись тогда. Итак по пунктам: 1. Комсомол Жуковым недоволен, потому что раскола у нас он не вызвал. 2. Наркомпрос недоволен, ибо поддѣлаться под красную идеологію не так-то просто оказалось. И помудрѣе головы запариваются, когда марксизм с жизнью надо увязывать. Да потом, сѣл дядя Кеша и на своей "волюнтарной педагогикѣ" и Робинзонѣ Крузо.
    -- Это какой еще Робинзон Крузо? -- с любопытством спросила Нина.
    -- А это цѣлая умора! Жуков предложил Луначарскому24) ввести штатныя должности Робинзона Крузо и Пятницы, чтобы из піонеров создать на всѣ 100 процентов видимость игры. Чудак человѣк! Перекрутил! Тут из піонеров шпіонов и чекистов готовят, а он, изволите видѣть, игрушечки хочет устраивать. Нашел тоже время и почву для игрушек... Ну, да ладно, чорт с ним... -- Вася сосредоточенно посмотрѣл на два загнутых пальца, а потом просіял.
    -- Сбила ты меня со своим Робинзоном. Да, так вот. 3. И піонеры опять же недовольны Жуковым -- нѣт, мол, классоваго подхода к занятіям -- походы и лагери такіе же, как и у скаутов, только скучнѣе. Нѣт, ты, мол, дай нам пролетарскую методику. Чтобы и походы были наполнены классовым содержащем и борьбой. Словом, и здѣсь запарился дядя Кеша. Развѣ всѣм потрафишь?.. Словом... -- рука Васи опять поднялась с растопыренными пальцами. -- Раз (он загнул один палец) низвели его со Старшаго Піонера. Два -- вышибли из ЦБЮП'а25). Три -- перестали печатать статьи о всяких его педагогиках. Четыре -- и самое замѣчательное -- запретили к піонерам даже приходить...
    Сережа, сосредоточенно слушавшій доклад, удовлетворенно кивнул головой.

    24 Наркомпрос того времени.

    25 Центральное Бюро Юных Піонеров.

    245

    -- Вот и хорошо. Пусть не торгует своей совѣстью. Соввласть с попутчиками всегда так: -- использует, а потом -- колѣном ниже спины.
    -- А теперь-то он что дѣлает?
    -- Да, вѣроятно, поет жалостным голосом пѣсенку:

    Игра судьбает человѣком,
    Она измѣнчива всегда:
    То вознесет его над вѣком,
    То в бездну бросит без слѣда...

    Сейчас он едва устроился учителем рисованія в какой-то захудалой школѣ.

    -- Н... да... -- задумчиво сказала Колич. -- Высоко пытался залетѣть наш дядя Кеша, а сѣл-то низковато... Долетался значит...
    -- Много он нам нагадил, что и говорить, особенно в вопросѣ о преслѣдованіях скаутов. Собственно, Женя-то и попал в концлагерь по его отзыву.
    -- Какой это Женя? -- спросила Римма, разливая чай.
    -- Да помнишь -- я тебѣ разсказывал -- Женя Вербицкій -- скаут из Мелитополя, который скаутскую переписку налаживал.
    -- Ах, тот... Помню. Так что с ним?
    -- Да, вот, 2 года концлагеря получил.
    -- Вот, бѣдняга! А гдѣ он сейчас?
    -- В Кеми, на Бѣлом морѣ, -- сообщил я. -- От него каким-то чудом и письмецо было получено. Наши крымскіе скауты помогают ему и посылками, и деньгами...
    -- Да что-ж, друзья, -- мрачно сказал Сережа. -- Собственно -- всѣ мы кандидаты ему в товарищи.
    -- Почему это? -- испуганно спросила Нина. Римма только подняла голову и вопросительно посмотрѣла на мужа.
    -- Хоть и не хотѣлось омрачать хорошее настроеніе, но должен сказать, что за послѣдніе мѣсяцы ЧК стала все усиливать вниманіе к нам...
    -- Почему ты думаешь? -- встревоженно спросил Колич.
    -- Да много данных, -- уклончиво отвѣтил Сережа. -- По пальцам я не стану перечислять, но, к сожалѣнію, имѣю основанія полагать, что для нас еще будут непріятности... 246 Мое мнѣніе относительно нашего будущаго тоже было достаточно пессимистическое, но я считал, что раз оно неизбѣжно, то уж лучше не омрачать настоящаго мыслью о предстоящих тяготах.
    -- Ну, не будь унылым пророком, Серж, -- дружелюбно сказал я. -- Всѣ мы уже столько времени живем на вулканѣ... Что там думать о взрывѣ! Не отказаться же от работы.
    -- Да я не о том!.. Жаль только, если молодая жизнь так вот, смаху, сорвется!..
    Его серьезное лицо как-то рѣзко отвернулось в сторону от Колича и Нины, которые сидѣли, тѣсно прижавшись друг к другу, как будто инстинктивно предчувствуя грядущія тревоги.

    Цѣна политических достиженій

    "Если хоть 10 процентов русскаго народа доживет до той цѣли, к которой мы его ведем, -- наша задача будет выполнена"...
    Л е н и н

    За кулисами цифр

    -- Ну, что-ж, товарищи, -- прозвучал среди общаго молчанія голос предсѣдателя, -- Послушали -- надо и попрѣть.26) Вопрос, поднятый ЦККСМ, чрезвычайно важен, что тут и говорить. Здѣсь, среди отвѣтственных работников, мы можем с полной откровенностью констатировать, что, очевидно, физическое развитіе піонеров угрожающе отстает от политическаго. Оно, конечно, насчет политики Комсомолу и книги в руки. Он у нас в этом дѣлѣ здорово подкован. Но, вот, насчет здоровья ребят, что-то нехорошо выходит. Ну-с, так кто хочет задать вопросы?

    26 От слова "пренія".

    Таковы были слова стараго партійца, вмѣстѣ с нами прослушавшаго на одном из засѣданій Высшаго Совѣта Физической Культуры доклад КСМ. Картина, нарисованная докладчиком, была не из веселых: среди піонеров угрожающе растет туберкулез, малокровіе, неврастенія, 247 замѣчается рѣзкое недоразвитіе, "болѣе ярко выраженное, чѣм даже у безпартійных дѣтей", как было откровенно сказано в докладѣ.
    -- А кто, собственно, ведет у вас физическую подготовку? -- задали вопрос докладчику.
    -- Кто? -- переспросил докладчик, член ЦК Комсомола, молодой парень с гривой волос, причесанных à lа Карл Маркс, и самодовольным выраженіем круглаго лица. -- Да піонер-мастора, конечно!
    -- А какая у них подготовка?
    -- Да, обыкновенная, комсомольская!
    -- Да я не про политическую спрашиваю, -- отмахнулся спрашивавшій, -- а про физкультурную.
    -- Да, как вам сказать... Иные есть футболисты, а то еще, вот, атлеты. Разные есть, а так, чтобы спецы по физкультурѣ -- таких нѣт. Опять же текучесть кадров, да и времени на физкультуру, по совѣсти говоря, не хватает. Столько общеполитической работы -- кампаніи, ударники, прорывы, кавалерія... Никак нельзя все успѣть. Вот мы и пришли к вам за совѣтом и помощью.
    На засѣданіи было много старых опытных преподавателей физической культуры. Их лица омрачились. "Зачѣм же вы набирали милліоны дѣтей в отряды, если не можете обезпечить им здоровой жизни? -- казалось, говорили эти нахмуренныя брови. -- Зачѣм калѣчить дѣтей и физически, и нравственно?"
    Но развѣ можно в условіях совѣтской дѣйствительности задать такіе вопросы?
    -- Ну-с, товарищи, -- опять спросил предсѣдатель. -- У кого есть опыт работы с дѣтьми? Кто хочет высказаться?
    Было предложено много мѣропріятій: и увеличеніе количества площадок и зал, организація курсов подготовки инструкторов, всякія состязанія и "спартакіады" и ряд других совѣтов "по оздоровленію піонер-движенія"... Но все это были полумѣры.
    А критиковать Комсомол никому не хотѣлось. Наживать себѣ врага в лицѣ Комсомола было небезопасно.
    Наконец, рѣшил выступить я. 248
    -- Мнѣ на своем вѣку приходилось немало работать с дѣтьми, и я давно уже присматриваюсь к работѣ піонеров. Всѣ предложенныя мѣры, по моему глубокому мнѣнію, не дадут нужных результатов. Дѣло по существу в двух моментах 1) перегрузкѣ дѣтей общественно-политической работой и 2) недостаток хорошо поставленной физкультурной работы.
    -- Так что-ж, по вашему, выкинуть, что-ль, политработу? -- враждебным тоном спросил комсомолец.
    -- Да не об выкидываніи вопрос идет. А об том, чтобы в программѣ занятій піонеров на первое мѣсто поставить укрѣпленіе здоровья и дать опытных физкультурных работников. Вѣдь всѣм ясно, что на этом фронтѣ у вас прорыв. Если довели піонеров до такого состоянія и пришли к нам за совѣтом, то, очевидно, нужно предпринимать какія-то героическія мѣры по оздоровленію работы среди дѣтей.
    Докладчик был, видимо, начинен самыми боевыми возраженіями и хотѣл спорить, но старый испытанный в словесных боях предсѣдатель коротко сказал:
    -- В виду сложности вопроса, товарищи, предлагаю избрать комиссію, в которой и проработать этот вопрос к слѣдующему засѣданію... А то мы тут передеремся, а толку не будет. Дѣло путанное. Точка.
    В комиссію включили и меня.

    Изготовленіе "гвоздей"

    Послѣ конца засѣданія комсомолец догнал меня у выхода.
    -- Идем, что-ль, Солоневич, вмѣстѣ? -- предложил он самым дружелюбным тоном.
    -- Идем.
    -- Что это ты, друг, наплел там на засѣданіи про піонеров? -- начал член ЦК, когда мы вышли на улицу.
    -- А что?
    -- Да развѣ мы можем, чудак человѣк, найти знающих людей для всѣх отрядов? -- снисходительно произнес комсомолец. -- Сейчас у нас піонеров под 3.000.000. Скудова нам взять стольких руководов? 249
    -- Так зачѣм же набирать эти 3 милліона, если вы не можете обслужить их?
    -- Как это зачѣм? -- удивился мой спутник. -- Что-ж, так и оставлять молодое поколѣніе в тинѣ стараго быта, без коммунистическаго вліянія?
    -- А школы?
    -- Что школы! -- презрительно махнул он рукой. -- Там всѣ старые дураки еще с мирнаго времени сидят. У них аполитичность не только в башкѣ -- в каждой пуговицѣ на пупѣ сидит. Развѣ они могут готовить коммунистическую смѣну?
    -- А вы можете?
    -- А что-ж. Извѣстно, можем! Конечно, не без прорывов, вот, давеча я докладал насчет физкультуры. Но это-ж второстепенно. А политически дѣло у нас поставлено на "ять".
    Для большой убѣдительности он протянул кулак с поднятым вверх большим пальцем. В совѣтской Россіи этот жест древняго Рима обозначает высшую мѣру похвалы.
    -- А развѣ здоровье дѣтей -- пустяк?
    -- Ну, нельзя же вездѣ на всѣ 100 процентов поспѣть, -- снисходительно уронил парень. -- Нам сейчас политическая сознательность нужна, а не мускулы. Что-б, значит, были люди свои в доску, свой, значит, аппарат, да что-б дисциплина аховая была. Иначе нам развѣ удержаться, когда кругом врагов до чорта?
    -- Постойте, т. Фомин, да дѣти-то, дѣти -- дегенерируют вѣдь? -- возмутился я.
    -- Как, как ты сказал?
    -- Да, вот, слабѣют, болѣют, вырождаются -- вѣдь в докладѣ вы сами об этом говорили.
    -- Ну, что-ж! -- невозмутимо отвѣтил Фомин. -- Лѣс рубят -- щепки летят. Часть, конечное дѣло, на свалку пойдет. Но зато хоть немного, да наших ребят все таки выйдет. А нам вѣдь это самое важное... Ежели хоть 2-3 из сотни выйдут так, как нам надо -- и то ладно будет!
    -- Ну, а остальные? Пусть погибают? Так, что ли?
    Комсомолец с удивленіем посмотрѣл на меня.
    -- Чтой-то ты, Солоневич, такой жалостливый? Кажись, наш брат -- моряк, а душа в тебѣ, как нѣжная 250 роза с Ерусалима... Ну, погибнут, ну, и что? На то и революція. Иначе нельзя. "Самим дороже стоит", -- усмѣхнулся он.
    -- Но вѣдь можно было бы использовать и другія организаціи для общей работы с дѣтьми?
    -- Как же, как же! -- с оттѣнком злобы отвѣтил Фомин. -- Мы уже пробовали -- вот, скауты тоже были. Слышал, может?
    -- Слышал немного...
    -- Ну, вот. Мы нѣсколько годов с ними цацкались, да возились -- думали, что с них что выйдет... только чорта с два -- уперились на своем и никак. Ну, хоть ты тут тресни...
    -- А что вы хотѣли с ними сдѣлать?
    -- Да просто, чтобы они нам как ступенька Комсомолу были. А они -- хоть ты им кол на головѣ теши... Распустили, сукины дѣти, свои интеллигенскія сопли и сюсюкают: любовь к ближним, изволите видѣть. Родину выкопали из стараго мусора, да, кажись, и к Боженькѣ дрожемент тоже имѣли... Ну, и стукнули мы их!..
    -- А чѣм они мѣшали?
    -- Чѣм? Может, и не мѣшали... бояться мы их не боялись. На то ЧК у нас есть -- рука у ей крѣпкая. Но не в том дѣло. Ежели аполитичная организація, да еще не на совѣтской платформѣ -- хрѣн их знает, что они там потом надѣлают. А, может, сунут в подходящій момент нож в спину революціи? А? Что тогда? Ребята вѣдь крѣпкіе.
    -- Ну, так то потом, да и то -- "то ли дождик, то ли снѣг, то ли будет, то ли нѣт"... Всунут или не всунут нож -- это еще никому неясно. А теперь-то они чѣм мѣшают?
    Комсомолец с явным презрѣніем посмотрѣл на меня.
    -- Эх, ты, брат! А еще командир флота! Ты Маркса читал?
    -- Нѣт, не читал. А будто бы ты читал?
    На секунду Фомин смутился.
    -- Ну, положим, я тоже не читал! Ну его к чортовой бабушкѣ! Этакіе томищи накатал. Его "Капиталом" только сваи вбивать... Но не в этом, брат, дѣло. Ты, видно, "діамата" не знаешь! 251
    -- А причем тут діамат?
    -- Как это причем? -- важно сказал мой спутник. -- Потому -- метод оцѣнки. Поним<а>ешь: разсматривай все в связи событій и в примѣненіи к данным обстоятельствам. Вот, скажем, скауты: нам теперь нужна злоба, непримиримость, классовая борьба, а они, изволите видѣть, розовую водичку из себя испущают: ах, ближненькіе, ах, бѣдненькіе, ах, матушка-Расея, ах, Боженька... Понимаешь, браток, в чем тут дѣло? Этак и до царя недалеко. А от царя -- прямой путь к помѣщикам, жандармам, да капиталистам... Нѣт, браток! Чорта с два! Мы сперва цацкались. Думали, что выйдет. А потом, смотрим -- не поддаются. Ну -- хрясь, и ваших нѣт... Вот ты говоришь -- использовать их силы. Это все равно, как, брат, какого епископа предчека поставить. В такое время, как мы живем, -- не до розовой водички. Нам, брат, комсомольцы -- чекисты нужны, которые с желѣзной волей будут сметать все с пролетарскаго пути. Нам ребята, как гвозди, нужны. Что-б -- как сказано, так вбито было.
    -- А по вашему, развѣ можно дѣтей на ненависти воспитывать? Развѣ это не коверкает их души?
    -- Души? -- фыркнул комсомолец и неожиданно весело разсмѣялся. -- Ах, ты, едрена палка! Ей Богу, Солоневич, как посмотрю я на тебя -- аж смѣх, право, берет. Ну, вот, видал я тебя и на боксѣ, и в футболѣ, и в борьбѣ -- там ты подходящій парень и крови, видать, не боишься. А тут -- ну, прямо интеллигент. Ах, ты, сукин сын, голуба моя морская! Да какое нам дѣло до дѣтских душ, как ты говоришь? Тоже, вот, выдумал -- души, брат, в архив исторіи сданы. Да если бы онѣ и были, так хрѣн с ними. Что-то насчет морали ты больно слаб. Помнишь, как Ильич насчет морали проповѣдывал?
    -- Нѣт. А как?
    -- "Морально то, что служит дѣлу міровой революціи!" -- важно и торжественно сказал комсомолец. -- Раз нужно для дѣла -- крой, значит. А души, брат, -- это что-то с того свѣта. А нам бы хоть на этом удержаться покрѣпче. Нам, брат, люди-гвозди нужны, а не нѣжныя души. А ежели, чтобы один гвоздь сдѣлать, нужно сотню нѣжных душ спрессовать -- будьте покойнички -- 252 мы спрессуем. У нас для этого такой аппарат есть, одно слово -- совѣтскій... А ты, вот, слезу точишь насчет дѣточек. Эх, ты, -- не сердись, брат, -- слюнтяй ты, и больше ничего.
    Круглое лицо молодого "строителя жизни" было полно увѣренности и снисходительности.

    На жизненном переломѣ

    Солнечной, сверкающей всѣми красками, осенью в образѣ стройной сѣроглазой дѣвушки с длинными косами в мою жизнь вошла любовь...
    Исторія жизни этой дѣвушки так же тѣсно переплетена со скаутингом, как и моя. В тот тяжелый період нашей скаутской жизни, когда вся тяжесть всѣх отвѣтственных вопросов легла на молодыя плечи юных скаут-масторов и скаутов, когда взрослые, сами отягченные и избитые борьбой за кусок хлѣба и за жизнь, отошли от нас, плеяда дѣвушек-скаутмасторов смѣло взяла на себя руководство герль-скаутами.
    Со смѣлостью и горячностью честной юности они стали в общій боевой строй на правах подпольных членов нашей общей скаутской семьи. И, Бог знает, удалось ли бы юношам-скаутам так бодро и мужественно вынести всѣ удары по нашему братству, если бы плечо к плечу с нами не боролись за нашу идею и наши сестры, вливавшія энтузіазм героической молодости в наши общіе ряды.
    И именно в атмосферѣ этой борьбы крѣпло наше братство, наша дружба и уваженіе друг к другу. Не на танцульках, не в кино, театрах и балах, а в опасностях и трудѣ узнавали мы ближе друг друга, и много, много юношей и дѣвушек-скаутов пошли дальше по жизненному пути рука об руку строить с в о ю семью, не отрываясь и от старой, скаутской...
    За эти годы мнѣ много, много раз приходилось встрѣчаться, работать и спорить со скаутмастором Ириной, но только осенью 1925 года нам довелось ближе познакомиться друг с другом.
    В Москвѣ, в одном из домов отдыха, в прекрасном сосновом "Серебряном Бору" Ирина работала инструктором 253 физической культуры, одновременно учась в университетѣ. По ея особой рекомендаціи в этот дом отдыха можно было пріѣзжать по воскресеньям, получить скромный обѣд и провести весь день на берегу Москва-рѣки, в могучем сосновом лѣсу.
    И, возвращаясь из своих частых плаваній по морям, я с особенной радостью уѣзжал из душной Москвы за город -- отдохнуть, к Ирѣ.
    Она оказалась прекрасным собесѣдником с оригинальным и сильным умом и глубиной сужденія. Так же, как и я, она глубоко любила скаутинг, и, может быть, под ея вліяніем я болѣе вдумчиво присмотрѣлся к движенію герль-скаутов и поставил его в своем сознаніи на одинаковую высоту с работой среди мальчиков. Ирина незамѣтно пріучила меня не только цѣнить, но и уважать женщину-человѣка, как равновеликую величину с мужчиной, в нашем мірѣ.
    Вѣроятно, под ея вліяніем я незамѣтно для себя самого превратился из неунывающаго, не особенно задумывающагося над жизненными вопросами, веселаго, боевого богатыренка в сильнаго, увѣреннаго в себѣ, человѣка. Встрѣча с Ириной как бы рѣзко остановила стремительный разбѣг моей бурной жизни, заставила меня оглянуться на прошлое и болѣе вдумчиво оцѣнить и самого себя, и свое отношеніе ко всей многосторонности жизни.
    Много часов провели мы в спорах, бесѣдах и воспоминаніях в милом Серебряном Бору и, странное дѣло никогда, глядя в ея ясные сѣрые глаза, я не подумал, что она может быть для меня чѣм-то большим, чѣм только веселый товарищ, вѣрный скаут и преданный друг.
    И как-то ни разу мнѣ, мужчинѣ в расцвѣтѣ лѣт, не пришло в голову отнестись к ней, как к женщинѣ, пока... И вот с тѣх пор я повѣрил в безсознательное женское кокетство, присущее женщинѣ и украшающее ее, будь она трижды скаут...
    Однажды я пріѣхал в Серебряный Бор днем и, не найдя Ирины, надѣл купальный костюм и ушел на берег рѣки. Наслаждаясь там вкусной теплотой рѣчного песка и горячих солнечных лучей, я скоро услышал голос Ирины и, приподнявшись на локтѣ, увидѣл, что она возвращается с прогулки с группой женщин. 254
    Я привѣтствовал ее, махнув рукой.
    -- Здравствуй, Боб, -- радостно улыбнулась она в отвѣт. -- Лежи здѣсь. Я скоро освобожусь и приду.
    Через полчаса Ира подбѣжала ко мнѣ. Она была в том же спортивном костюмѣ, но ея гимнастическія туфельки были одѣты уже на хорошенькіе бѣлые носочки, к о т о р ы х  р а н ь ш е  н е  б ы л о.
    С привычной наблюдательностью я сразу замѣтил эту перемѣну в костюмѣ и был ошеломлен!
    "Боже мой! Да вѣдь носочки-то эти надѣты спеціально для меня!" мелькнуло у меня в головѣ, и весь облик ясно-холодной дѣвушки-друга сразу расцвѣтился яркими красками застѣнчивой женственности.
    Я увѣрен, что она не думала сознательно об этих носочках, но вѣчное, как мір, женское желаніе понравиться "ему", вѣчное ewige waibliche прорвалось сквозь стѣну товарищества и дружбы и освѣтило наши отношенія другим, ярким и горячим свѣтом жизни сердца.
    И потом уже, во всѣ тѣ немногіе дни нашего "вмѣстѣ", которые скупо дала нам совѣтская судьба, воспоминанія о началѣ нашей любви всегда были неразрывно связаны с "роковыми бѣлыми носочками", о которых мы всегда говорили с чувством веселаго юмора и ласковой задушевности...
    Но в тѣ сіяющіе дни первой любви я не мог не сознавать, какія опасности грозят мнѣ, как одному из старших руководителей молодежи. Имѣю-ли я моральное право возложить тяжесть этих испытаній на плечи друга? Вѣдь, впереди -- не спокойное, мирное житіе, а борьба, почти без шансов на побѣду...
    Можно-ли соединять свою жизнь с жизнью Иры?
    И как-то, в минуту задушевности я сказал ей об этих сомнѣніях.
    Она медленно положила свою руку на мою и тихо отвѣтила, прямо глядя на меня своими сѣрыми глазами:
    -- Гдѣ ты, Кай, там и я, Кайя...
    И теперь, когда я так чудесно спасся из мрака совѣтской страны и вспоминаю Ирину, у меня в ушах всегда звучит эта фраза древних римлян, этот символ любви и спайки.., 255
    И острая боль пронизывает мое сердце при мысли о том, что гдѣ-то далеко, в 12.000 километрах отсюда, в глубинѣ Сибири, моя Снѣгурочка-Лада коротает свои одинокіе дни в суровом совѣтском концентраціонном лагерѣ.
    Водоворот міровой бури разметал нас в стороны, и Бог знает, когда мнѣ опять доведется увидѣть "роковые бѣлые носочки", длинныя русыя косы и ясные глаза своего друга -- жены...
    И доведется-ли увидѣть вообще?..

    Обвал...

    Постепенно и почти незамѣтно поднималась над нашими головами для удара лапа ОГПУ. Не справившись со скаутами давленіем, страхом, угрозами, подкупом, разложеніем, ГПУ рѣшило нанести смертельный удар непокорной молодежи.
    Мѣсяцами и годами собирались свѣдѣнія о скаутах и, наконец, весной 1926 года ГПУ рѣшило, что всѣ нити "контр-революціоннаго сообщества" в его руках. И тогда грянул удар.
    Многіе из нас, старших, чувствовали приближеніе этой опасности, но уйти было некуда, да и никто из нас и не хотѣл уходить. Бѣжать перед опасностями мы не привыкли. Малодушные давно уже отошли в сторону. Но как больно было думать о том, что опять жизнь будет смята на многіе годы, что впереди опять тюрьма и неволя!
    А моя личная жизнь складывалась как раз особенно интересно и удачно. Я был счастливым молодоженом, закончил прерванное революціей высшее образованіе и хотѣл вѣрить, что впереди -- період какой-то творческой жизни.
    Но судьба рѣшила иначе...
    Помню один из вечеров послѣ моего пріѣзда с юга. В моей маленькой комнатенкѣ гости -- Ирин брат. (Нам с Ириной по квартирным условіям так и не пришлось жить вмѣстѣ). Сердечное веселье и задушевные разговоры были внезапно прерваны открывшейся без стука дверью, и на порогѣ моей комнатки появилась мрачная 256 фигура молчаливаго чекиста в полной формѣ с какой-то бумажкой в рукѣ.
    -- Ну, Ирочка. Это не иначе, как за мной пріѣхали!
    И я не ошибся.
    Пол-ночи тщательно обыскивали мою комнатку и с особенным злорадством взяли дорогіе моему сердцу ордена и значки -- свастику, волка, медвѣдя и почетнаго серебрянаго волка, высшую награду нашего старшаго скаута О. Пантюхова.
    Эх, долго-ли "собраться с вещами" старому скауту?
    Сердечный и крѣпкій поцѣлуй Иринѣ и дядѣ Ванѣ, и чекистскій автомобиль помчал меня по пустынным улицам в сѣрой мглѣ просыпающагося утра на Лубянку, в центральное ОГПУ.
    Там меня провели мимо молчаливо посторонившагося часового в комендатуру, с противным злобным лязгом хлопнула желѣзная дверь, и я опять оказался в зубцах неумолимой машины краснаго террора.
    Между моей жизнью и свободой опять тяжело опустилась безжалостная рѣшетка тюрьмы... 257

    Глава IV

    За рѣшетками

    ...Солнце всходит и заходит,
    А в тюрьмѣ моей темно"...

    Точки зрѣнія

    Представьте себѣ, дорогой читатель, хотя бы на минутку, что вам и какому-то совѣтскому гражданину указали бы на нѣкоего джентельмена Х и сказали бы этаким приглушенным шепотком:
    -- Глядите, вот этот... Здоровый, в очках... Да... Да... Знаете, он был болѣе, чѣм в 20 тюрьмах... Был обвинен в бандитизмѣ, государственных преступленіях, шпіонажѣ и, кромѣ того, он "измѣнник родинѣ"...
    Вѣроятно, вы в испугѣ отступили бы в сторону от такого преступника.
    А совѣтскій гражданин отозвался бы спокойно:
    -- Вот бѣдняга! Не везло, значит! -- И сочувственно бы покачал головой.
    Если вмѣсто алгебраической величины Х вы подставите фамилію автора, а мѣсто дѣйствія таких ужасов -- Совѣтскій Союз, то разница в воспріятіях между вами и совѣтским жителем станет ясной.
    Тюрьма и заключеніе во всем мірѣ, кромѣ СССР, связаны с представленіем о справедливом возмездіи и изоляціи преступников. Иное дѣло в СССР. Там тюрьма давно уже перестала пугать злодѣев и защищать мирных жителей. Роли перемѣнились. Тюрьмы переполнены людьми, опасными не для населенія, а для диктаторской власти коммунистов, и стали постоянной угрозой для честных людей. В СССР наказаніе для грабителя и убійцы несравненно легче, чѣм для мирнаго гражданина, осмѣлившагося 258 не во время или не в подходящем мѣстѣ возражать, не подчиниться безчеловѣчным распоряженіям власти или, упаси Боже, быть заподозрѣнным в какой-либо "контр-революціи".
    Тюрьмы в СССР -- один из видов политическаго фильтра населенія. Недаром один из чекистских вождей в пылу спора как-то сказал крылатую фразу:
    -- Все населеніе СССР дѣлится на три категоріи: сидящих в ЧК, сидѣвших там раньше и тѣх, которые будут сидѣть... Других -- нѣт...
    "Тот не гражданин СССР -- кто не болѣл сыпняком и не сидѣл в ЧК", -- говорят в Россіи, подчеркивая этим, что тюремная рѣшетка -- это своеобразный спутник совѣтскаго бытія...
    Вообще же, поскольку почти во всѣх законах, касающихся "политических преступленій", имѣется универсальная фраза -- "карается вплоть до высшей мѣры наказанія", а приговоры выносятся на основаніи субъективнаго пониманія "революціонной законности и коммунистическаго правосознанія" в закрытых засѣданіях, без участія обвиняемаго, -- то, естественно, что карательная политика страны совѣтов отличается необычной жестокостью...
    Я знал, что попал в безжалостные зубцы бездушной машины, и с тяжелым сердцем ждал, что произойдет дальше...
    Перед моим мысленным взором разстилались невеселыя перспективы...

    Допрос

    Безконечныя лѣстницы, корридоры. Двери с часовыми, без часовых, желѣзныя, рѣшетчатыя... Настороженные взгляды проходящих мимо чекистов. Наконец -- 4 этаж. Надпись -- "Секретный Отдѣл". Шедшій сзади меня с револьвером в рукѣ чекист открыл передо мною дверь:
    -- Сюда.
    Небольшая комната, выходящая окном на Лубянскую площадь. Большой пис<ь>менный стол. Мягкія кресла... 259
    Из-за стола поднял голову хмурый утомленный человѣк, с внимательными недобрыми глазами. Впалыя щеки. Плохо выбритое, еще молодое лицо. Помятый, видимо, непривычный штатскій костюм. Это -- мой слѣдователь, тот самый, который когда-нибудь перед Коллегіей ОГПУ будет "докладывать мое дѣло" и предлагать ей свое рѣшеніе.
    "Секретный отдѣл, скажет он, предлагает примѣнить к Солоневичу такую-то мѣру соціальной защиты"... Предсѣдатель равнодушно спросит: "Возраженій, товарищи, нѣт?"... Эта пустая формальность промелькнет в нѣсколько секунд, и моя судьба будет рѣшена...
    Слѣдователь молча, движеніем руки указал мнѣ на стул и стал задавать обычные предварительные вопросы. Эти, по существу, простые, вопросы, касающіеся большей частью прошлаго, таят в себѣ громадныя опасности для тѣх, кому есть что скрывать в своем прошлом. Если ГПУ подозрѣвает, что у человѣка, по выраженію моряков, "за кормой нечисто", и он о своем прошлом дает невѣрныя данныя, то оно прибѣгает к массѣ самых тонких психологических ловушек для того, чтобы заставить арестованнаго сбиться и напутать в своих показаніях. И даже, если точныя данныя о прошлом человѣка и останутся неясными, наличія этих противорѣчій вполнѣ достаточно для того, чтобы опредѣлить, по выраженію слѣдователей, "наличіе бѣлаго запаха" и отправить человѣка в концлагерь с простым обвиненіем -- "соціально-опасный элемент"... Так, на всякій случай, в порядкѣ "профилактики"...
    Мой предварительный допрос закончился скоро. Мои отвѣты были хорошо продуманы и проработаны, и я не путался. Записав эти данныя моей біографіи, слѣдователь коротко сказал -- "подождите" и вышел.
    Через минуту в комнату вмѣстѣ с ним вошли еще двое чекистов весьма важнаго вида, не без нѣкоторой торжественности усѣвшіеся за стол. Предстоял, очевидно, серьезный и длительный допрос.
    -- Ну-с, товарищ Солоневич, -- насмѣшливо улыбаясь, начал толстый латыш с двумя ромбами в петлицѣ военнаго мундира, так сказать, "чекистскій генерал", -- 260 Очень, очень пріятно с вами познакомиться. Давненько мы собирались это сдѣлать, но не хотѣли раньше времени прерывать вашей вы-со-ко-по-лез-ной дѣятельности...
    Сказав это, он с улыбкой оглянулся на своих товарищей, как бы приглашая их оцѣнить его остроуміе.
    -- Странный способ у вас знакомства -- путем ареста и тюрьмы.
    -- Ну, ну, конечно, способ не совсѣм нормальный, -- с тою же насмѣшливой любезностью согласился латыш. -- Но это все пустяки. Это дѣло поправимое. Мы глуб<о>ко увѣрены, что эта "ошибка" -- только случайность, и мы с вами договоримся к общему удовольствію... Будьте добры отвѣтить нам на нѣсколько вопросов относительно вашей дѣятельности. Вы, надѣюсь, понимаете, конечно, сами, что нас интересует не ваша оффиціальная работа, а, так сказать... гм... гм... интимная...
    -- Какая это интимная?
    -- Вас удивляет это слово? -- Лицо латыша расплылось в улыбкѣ. Розовыя щеки его жирнаго лица почти закрыли узенькія щелочки глаз. Видимо, процесс допроса и собственное остроуміе доставляли ему громадное удовольствіе.
    -- Ну, я не настаиваю на этом словѣ, ну, хотя бы... неоффиціальная дѣятельность. Вас это удовлетворит?
    -- Но я все-таки не понимаю.
    Чекист насмѣшливо прищурился.
    -- Жаль, жаль, что вы такой непонятливый. А мы почему-то были убѣждены, что соображеніе у вас быстрое... Ну, хорошо, перейдем на дѣловую почву. Скажите, пожалуйста, вы были когда-то скаутом?
    -- ГПУ об этом прекрасно извѣстно.
    -- Значит, вы этого не отрицаете?
    -- Нѣт.
    -- Т-а-а-а-к... А скажите, т е п е р ь, какое вы теперь имѣете отношеніе к скаутам?
    -- Теперь? Но вѣдь теперь организаціи скаутов закрыты.
    -- И теперь вы скаутской работы не ведете?
    -- Нѣт.
    Чекисты переглянулись с насмѣшливой улыбкой... Толстый латыш покачал головой. 261
    -- Должен к крайнему вашему огорченію сообщить, что наша информація не вполнѣ совпадает с вашими утвержденіями. И мы очень сожалѣем, что вы с нами не откровенны.
    -- Но вѣдь это, дѣйствительно, так и есть.
    -- Ну, ну... -- Латыш с ромбами положил руку на какую-то папку с бумагами и сказал медленно с удареніями на каждом словѣ:
    -- Всѣ ваши утвержденія гроша ломанаго не стоят. Мы прекрасно знаем, что вы попрежнему руководите организаціями молодежи.
    Его узкіе глаза были пристально устремлены на меня.
    -- Я не знаю, откуда у вас такая информація, но, во всяком случаѣ, она ошибочна. Скаут-отряды и "Сокол" распущены нѣсколько лѣт тому назад, и никто из старых взрослых руководителей, в том числѣ и я, не считают нужным вовлекать молодежь в подпольную работу. Скаутская организація, в частности, аполитична, и никто из старых скаутмасторов не станет рисковать жизнью и свободой дѣтей вопреки государственному запрещенію.
    -- Так, так, -- со змѣиной ласковостью проворковал латыш. -- Это так пріятно слышать и и м е н н о от вас. Вы себѣ и представить не можете, как это нас радует. Значит, если мы вас правильно поняли, -- вы считаете подпольную скаутскую работу отрицательным явленіем?
    -- Конечно.
    -- Но вы не отрицаете, что она есть?
    -- Отрицаю.
    -- Ну, это вы бросьте нам, т. Солоневич, арапа заправлять, -- раздраженно бросил другой слѣдователь, низкій коренастый и мрачный человѣк. Рѣзкіе черты его еврейскаго лица постоянно подергивались непроизвольной гримасой. -- Мы не наивные младенцы в самом дѣлѣ. Мы прекрасно знаем, что подпольныя скаутскія организаціи существуют и, будьте спокойны, мы выкорчуем их.
    -- Да я вовсе и не собираюсь лгать вам. Я твердо знаю, что таких организацій не существует. Есть группы молодежи, живущія дружно, как старые друзья, проведшіе много лѣт в общих рядах. Но нужна исключительная фантазія, чтобы счесть эти группы антисовѣтской подпольной организаціей. 262
    -- Но существованія этих групп, по крайней мѣрѣ, вы не отрицаете?
    -- Нѣт. Но я увѣрен, что и ГПУ прекрасно знает об этом. Своей старой дружбы мы, конечно, не скрываем. Но от этих групп до антисовѣтской организаціи -- дистанція огромнаго размѣра. И нельзя разсматривать их, как каких-то врагов совѣтской власти...
    Латыш презрительно улыбнулся, и голос его стал холоден.
    -- Уж позвольте нам самим, т. Солоневич, судить, кто друзья, кто враги совѣтской власти. И позвольте вам замѣтить, что в вашем мнѣніи мы отнюдь не нуждаемся, Кто опасен, кто не опасен -- дѣло наше. Нам нужно, чтобы вы откровенно сознались, что вы продолжаете руководить этими, как вы выразились, группами...
    -- Я категорически отрицаю это.
    В узких злых глазах латыша промелькнуло раздраженіе.
    -- Этот нелѣпый отвѣт только ухудшает ваше положеніе. Мы слѣдим за вами не один год и прекрасно знаем всю вашу подноготную. И поѣздки ваши по СССР знаем, и знаем, как вы ловко использовали свое званіе военнаго моряка и пробирались даже в Кронштадт. И ваши поѣздки по югу знаем, и что вы в Тифилисѣ, послѣ полученія званія чемпіона, дѣлали. Знаем, с кѣм вы встрѣчались и гдѣ собирались. И как со скаутами и с соколами и офицерами вели политическія инструктивныя бесѣды, и что среди них организовывали. И связь вашу с заграницей и о контактѣ с Пантюховым -- словом о б о  в с е м  з н а е м!
    Лицо латыша выражало торжество. Он с довольным видом откинулся на спинку кресла и посмотрѣл на меня с улыбкой. "Что, поймали?" казалось, говорила эта улыбка...
    Я пожал плечами.
    -- Или вы, товарищ Солоневич, может быть, будете все это отрицать? -- насмѣшливо спросил он.
    -- Нѣт, не отрицаю... Каждый человѣк всегда встрѣчается со своими друзьями. Искать в этих встрѣчах чего-либо антисовѣтскаго вы, конечно, можете, но это -- дѣло безнадежное. Ни к какой подпольной антисовѣтской работѣ 263 я отношенія не имѣю. Переписки с заграницей у меня нѣт. Ѣздил я по СССР, инспектируя морскіе флоты, не по своему желанію.
    -- Но этих встрѣч вы не отрицаете?
    -- Конечно, нѣт. Я, слава Богу, не отшельник, избѣгающій людей. Я видался с массой лиц и групп. Но почему вас интересуют только встрѣчи с молодежью?
    Еврей с дергающимся лицом опять вскочил:
    -- Здѣсь м ы вас допрашиваем, а не вы нас. Не забывайте, гдѣ вы находитесь!..
    -- Постой, постой, Мартон! -- остановил его старили чекист. -- Не порть своих драгоцѣнных нервов... На другое пригодятся... Значит, вы, т. Солоневич, не отрицаете своих встрѣч с молодежью?
    -- Конечно, нѣт. Было бы грустно, если бы я за всѣ эти годы не пріобрѣл в средѣ молодежи друзей и боялся бы встрѣтиться с ними из-за боязни перед ГПУ. В этих встрѣчах не было ничего враждебнаго совѣтской власти, и я не чувствую себя виновным ни в чем.
    -- Ну, вот и прекрасно. Мы охотно вѣрим вам, что в этих встрѣчах не было ничего контр-революціоннаго. Так сообщите же нам, с к ѣ м и г д ѣ вы встрѣчались. Это нужно нам, конечно, не для репрессій, а исключительно для провѣрки ваших показаній.
    Перед моим мысленным взором мелькнули десятки и сотни молодых лиц, вѣрящих в нашу дружбу и в меня, представителя "старой гвардіи". Неужели я назову их имена, подвергну их опасностям "знакомства" с ГПУ и этим путем облегчу свое положеніе?
    -- Позвольте мнѣ уклониться от таких сообщеній, Это я дѣлаю не из конспиративных соображеній -- мнѣ скрывать нечего -- а просто потому, что я люблю своих друзей и не хочу доставлять им непріятностей.
    Я сказал эти слова настолько рѣшительно, что тема была сочтена исчерпанной. Среди слѣдователей наступило непродолжительное молчаніе. Самый младшій из них на секунду оторвался от записыванія в протоколѣ моих слов и с любопытством взглянул на меня. Лицо латыша нахмурилось, словно он был недоволен моим поведеніем.
    -- Так, так, -- протянул он... -- Значит, подпольной 264 работы вы не ведете. Т-а-а-а-к... Ну, что-ж. Мы люди с богатой фантазіей. Вообразим себѣ на минутку, что это, дѣйствительно, так. А, скажите, вот, почему вы не работаете с піонерами?
    Этот вопрос застал меня врасплох.
    -- С піонерами? Да я, собственно, ушел с головой в другую работу, да, кромѣ того, мнѣ этого и не предлагали...
    Латыш мгновенно подхватил мой промах и поспѣшно спросил:
    -- Ах, не предлагали? А если бы предложили, -- вы согласились бы?
    Нужно было выворачиваться из подставленной себѣ самому западни.
    -- Я так загружен, что никак не смог бы взять на себя такую сложную обязанность...
    -- Ах, у вас времени не хватило бы? Так я вас понял?
    -- Да, пожалуй...
    -- Ну, это горюшко -- еще не горе. А если бы государственныя организаціи сочли нужным перебросить вас исключительно на работу с піонерами, -- вы согласились бы?
    -- Н-н-нѣт.
    -- Почему же? Развѣ вы не одобряете принципов піонер-движенія?
    -- Да я, собственно, плохо знаком с ними...
    -- Что это вы нам опять пыль в глаза пускаете? -- раздраженно буркнул низенькій чекист. -- Бросьте наивняка строить, т. Солоневич. Скажите откровенно, что вы политически противник піонеров -- и дѣло с концом...
    -- Да, я не политик, и эта сторона дѣла меня не интересует...
    -- Так что же вам мѣшает работать с піонерами? Развѣ піонеры не тѣ же совѣтскія дѣти? Почему же вы возражаете против переброски вас туда?
    Положеніе создалось очень напряженное. Согласиться работать с піонерами не позволяла совѣсть. Готовить под руководством Комсомола будущих коммунистов и чекистов, шпіонов и погонщиков рабов, безпрекословных исполнителей воли Сталина я не мог. Разсказывать 265 ребятам о "геніи красных вождей", о величіи ГПУ, о красотѣ жертв в пользу міровой революціи, оправдывать чудовищное истребленіе людей, воспитывать кровожадность, ненависть и равнодушіе к чужому горю, обливать грязью старую могучую Россію, лгать самому и пріучать ко лжи дѣтей, готовить из них шпіонов в собственной семьѣ, безбожников и комсомольцев -- было для меня непереносимо противно... Но развѣ в стѣнах ГПУ можно было так обосновать свой отказ? А вопрос был поставлен ребром.
    -- Трудно точно отвѣтить на ваш вопрос. Мнѣ непонятны нѣкоторые принципы піонер-движенія с точки зрѣнія педагогической... Да, кромѣ того, нѣт смысла бросать одну налаженную работу и бросаться к другой...
    -- Позвольте, позвольте, т. Солоневич, -- прервал меня латыш. -- Давайте не уклоняться от темы. Нас чрезвычайно интересует вопрос о ваших гм... гм... идейных расхожденіях с піонерами. Позвольте спросить, что именно вам педагогически не подходит в піонерском движеніи?
    -- Ну, что-ж! Если уж мое мнѣніе так вас интересует, я могу указать вам хотя бы на такой момент, как воспитаніе в дѣтях ненависти и злобы к непонятным им "классовым врагам<">. Мнѣ это кажется противорѣчащим педагогическим установкам так, как я их понимаю. Дѣтская душа, по моему мнѣнію, должна воспитываться на созидательных, а не разрушительных инстинктах...
    -- Но вѣдь вы, надѣюсь, согласитесь с нами, -- снисходительно сказал латыш, -- что в період напряженной классовой борьбы нам необходимо воспитывать эту, как вы назвали, ненависть в нашей подрастающей смѣнѣ?
    -- Это дѣло политики, а я не политик. Может быть, в отношеніи к взрослым, сознательным людям это и могло бы быть оправдано, но с дѣтьми я не хотѣл бы вести такой работы. Это мнѣ не по душѣ.
    -- Так, что вы рѣшительно отказываетесь работать с піонерами? -- с ноткой угрозы спросил чекист с дергающимся лицом.
    -- Рѣшительно.
    Слѣдователи пошептались и помолчали. Потом толстый латыш опять недовѣрчиво покачал головой: 266
    -- Та-а-ак... Ну, мы ожидали, что разговор с вами будет содержательнѣе и интереснѣе. И вдобавок -- болѣе выгоден для вас. Жаль... Очень жаль... Ну, позвольте еще один вопрос. Вы, кажется, работали со скаутами и соколами на югѣ Россіи в період власти бѣлых генералов Деникина и Врангеля. Не сообщите ли вы нам факты, касающіеся участія этой молодежи в бѣлом движеніи?
    -- Простите, мнѣ неясен ваш вопрос. О каком участіи в бѣлом движеніи вы говорите?
    -- Ах, и это вам непонятно? -- с раздраженной язвительностью спросил латыш. -- Придется, видимо, и это вам расжевывать... Удивительно, как это вы непонятливы... Нам нужно знать, кто, напримѣр, из скаутов участвовал в бѣлых арміях, кто организовывал работу скаутов в лазаретах и санитарных отрядах, кто из руководителей вел антисовѣтскую агитацію. Вы в тѣ времена были Помощником Старшаго Скаута Россіи и, разумѣется, прекрасно знаете все это. И мы требуем от вас, как от совѣтскаго гражданина, чтобы вы сообщили нам всѣ эти свѣдѣнія.
    Этот вопрос был поставлен еще болѣе категорически. ГПУ требовало от меня опредѣленных матеріалов...
    Мнѣ не раз еще до ареста приходилось слышать, что ГПУ собирается устроить большой процесс над скаутами, чтобы облить грязью скаутскую идею, кричать на весь мір, что скауты -- "орудіе буржуазіи, генералов и попов", что скауты -- непримиримые враги народа и пр. и пр. Уже не раз ГПУ ловко инсценировало такіе процессы, выставляя подкупленных или терроризированных свидѣтелей, говоривших под диктовку ГПУ заученныя показанія. Для такого процесса над скаутингом нужны были люди и документы. И этот процесс мог послужить для ГПУ нѣкоторым оправданіем расправы над непокорной молодежью.
    Опять в моей памяти вспыхнули яркія воспоминанія -- годы гражданской войны, расцвѣт скаутинга под покровительством "бѣлых вождей", наша работа среди больных и раненых, лица скаутов, ушедших в Бѣлую Армію, повинуясь чувству долга перед Родиной...
    Но неужели я могу выдать их имена? Неужели я могу унизиться до того, чтобы фигурировать в качествѣ 267 центральнаго "раскаявшагося вождя" на таком гнусном процессѣ против нашего братства?
    Неужели эти, вот, чекисты думают, что такой цѣной я куплю свою свободу?
    -- Товарищ слѣдователь! Давайте твердо договоримся в одном -- ничего против своей совѣсти я вам не скажу. Вы вольны разсматривать работу среди больных и раненых, как помощь бѣлому движенію, но для меня такая дѣятельность выше политики. Были в этих лазаретах и бѣлые, и красные, и им скауты помогали, как помогал каждый врач или сестра милосердія... Вы еще спрашиваете об участниках гражданской войны. Наши отряды имѣли дѣло с молодежью не военнаго возраста. Если кто-либо из старших скаутов, уже взрослых, и был в рядах бѣлаго движенія, -- это дѣло его совѣсти и политических убѣжденій. Но никаких документов и показаній по этому вопросу я не дам.
    Мой голос звучал рѣзко и вызывающе... Было ясно, что этот отвѣт ухудшает мое положеніе, но в глубинѣ души кипѣло возмущеніе. Пусть впереди нѣт надежды на свободу и, может быть, и жизнь... Но выдать друзей? Такой подлой цѣной купить свою свободу?..
    Я сжал зубы, и судорога прошла по моему лицу. Толстый латыш, испытующе слѣдившій за мной, очевидно, угадал, что происходит в моей душѣ, и что его расчеты лопнули. Все его самодовольное спокойствіе мгновенно соскочило, как маска. Он вскочил, лицо его покраснѣло и, фыркая слюной, он истерически закричал:
    -- Значит, в молчанку играть собрались, т. Солоневич? Всѣ наши вопросы для вас пустячки? Так, что ли? Вы думаете -- "захочу -- полюблю, захочу -- разлюблю"? Это как в а м заблагоразсудится? Ну, нѣт!.. Мы думали, что вы умнѣе, что это вашим мальчишкам подходит героев разыгрывать... Плохо же вы понимаете свое положеніе... Ну, что ж!.. Вам же хуже.. Вы еще не раз пожалѣете о своих словах, да поздно будет...
    И, рѣзко повернувшись, он направился к двери. В послѣдній момент он остановился, еще раз злобно и угрожающе посмотрѣл на меня и что-то тихо сказал молодому слѣдователю. 268
    -- Слушаю, т. начальник, -- отвѣтит тот, и оба старших чекиста вышли. Мы остались в комнатѣ одни. Нѣсколько минут длилось непріятное, тягостное молчаніе. Потом слѣдователь придвинул к себѣ лист бумаги и стал что-то писать. Взволнованный только что прошедшей сценой, я отвернулся и стал смотрѣть в окно.

    Капкан сжимается

    С высоты 4-го этажа широко разворачивалась панорама Лубянской площади. Стѣна Китай-города зубчатыми уступами спускалась к другой шумящей площади. Посрединѣ этой старинной, изъѣденной вѣками стѣны, грозно возвышалась Никольская башня со своими узкими бойницами. Крыши и купола Москвы -- сердца Россіи -- блестѣли на солнцѣ и туманились вдали. Чуть доносились суетливые звонки трамваев, да людской муравейник струями шевелился по краям широкой площади.
    "Когда это мнѣ еще придется ходить свободным по Москвѣ?" мелькнуло у меня в головѣ, и сердце заныло при мысли о годах неволи, лежащих впереди. По концу допроса я ясно видѣл, что надежд на освобожденіе нѣт. Если не разстрѣляют, то, по крайней мѣрѣ, длительное заключеніе обезпечено. Из рук ГПУ, как нѣкогда из рук инквизиціи, так просто не вырваться.
    Несмотря на всѣ эти мысли, на душѣ у меня было легко и спокойно. К мысли о неизбѣжности репрессій ГПУ я давно уже привык. Компромиссы с совѣстью мнѣ были противны, а угроз я не боялся. Мое душевное спокойствіе нарушала только мысль о том, как тяжело переживают эти дни неизвѣстности мой брат и жена, в привязанности которых я был глубоко увѣрен.
    Я опять поглядѣл в окно. Может быть, как раз в эту минуту, кто нибудь из них идет по этой площади и с сжимающимся от боли сердцем смотрит на мрачныя, овѣянныя кровавой славой стѣны ГПУ. И вѣдь все-таки мнѣ легче, чѣм им. Боль за любимаго всегда острѣе и сильнѣе, чѣм своя собственная боль...
    Слѣдователь вызвал меня из задумчивости просьбой подписать протокол допроса. Я внимательно прочел его 269 и, к своему большому изумленію, не нашел в нем обычных для ГПУ ловушек или искаженій.
    Подписывая, я высказал своему слѣдователю удивленіе, что протокол допроса написан так коротко и точно.
    -- Ну, мы вѣдь знаем, как с кѣм обращаться, -- сухо усмѣхнулся тот. -- Вас-то, во всяком случаѣ, мы не будем пугать револьверами и путать протокольными штучками. Видывали вас на рингѣ, да и книги ваши почитывали. Ваш характер нам давно знаком, и в отношеніи вас у нас есть другой подход... Подпишите пока, кстати, и это, -- добавил он, протягивая мнѣ листок бумаги.
    На нем стояло:

    "Гражданин Солоневич Б. Л., инспектор Морского Флота, обвиняется в преступленіях, предусмотрѣнных в статьѣ 61 Уголовнаго Кодекса.
    Начальник Секретнаго Отдѣла ОГПУ (подпись).
    Настоящее заключеніе мнѣ объявлено.
    (Подпись заключеннаго). 4 іюня 1926 г."

    Я удивленно поднял брови.
    -- Простите, т. слѣдователь, но меня вѣдь пока ни в чем не обвиняли. Были высказаны только нѣкоторыя подозрѣнія, не поддержанныя обвинительным матеріалом, да было задано нѣсколько вопросов.
    -- Мы зря не арестовываем. У нас давно имѣется достаточно матеріала для вашего обвиненія, -- сурово отрѣзал чекист.
    -- Так предъявите мнѣ его!
    -- В свое время покажем, если найдем нужным. А пока распишитесь в том, что вы получили обвиненіе.
    -- Позвольте. Но вѣдь я не знаю даже, что это за обвиненіе! Имѣю же я право хотя бы узнать, что это за статья Уголовнаго Кодекса? Имѣйте в виду, что без этого я не подпишу.
    Видя мою настойчивость<,> слѣдователь неохотно протянул мнѣ книжку. Там в отдѣлѣ: "Государственныя преступленія" статья 61 (нынѣ 58, пункт 4) гласила: 270
    "Участіе или содѣйствіе организаціи, имѣющей цѣлью помощь международной буржуазіи. Карается -- вплоть до высшей мѣры наказанія".
    -- Какое отношеніе я имѣю к этой статьѣ? И к "международной буржуазіи"?
    -- Да, собственно говоря, это и не играет особой роли. Это только формальность. Мы судим не по формальным матеріалам, а по своему впечатлѣнію и внутреннему убѣждѣнію. Какая именно статья будет упомянута в вашем приговорѣ -- это и не так важно...
    -- Ого! Вы говорите о приговорѣ, как о чем-то уже рѣшенном! Развѣ вопрос о нем был рѣшен еще и до нашего сегодняшняго разговора?
    Мой хмурый слѣдователь рѣзко выпрямился и с угрозой отчеканил:
    -- Приговор зависит от вас. Вы отказались работать с піонерами и дать нам свѣдѣнія о бѣлой молодежи. Этим отказом вы сами подписали себѣ обвинительный приговор за свою подпольную работу...
    Потом внезапно рѣзкій тон слѣдователя упал с угрожающаго на самый задушевный.
    -- Позвольте мнѣ, Борис Лукьянович, на минутку быть для вас не слѣдователем, а другом... Я вам от всей души совѣтую подумать о послѣдствіях вашего упорства... Вспомните о вашем будущем. Вы вѣдь недавно женились. Зачѣм вам разбивать жизнь и свою, и Ирины Францисковны? Вы -- человѣк умный, образованный, энергичный. Впереди у вас широчайшее поле дѣятельности и как врача, и как спортивнаго дѣятеля. И мы даем вам прекрасныя возможности для работы. Подумайте над этим в своей камерѣ и давайте работать вмѣстѣ... Как только вы передумаете -- напишите мнѣ записку, я вас сейчас же вызову, и мы договоримся к взаимному удовольствію.
    Послѣднія слова он произнес совсѣм ласково и нажал кнопку звонка.
    В комнату вошел дежурный надзиратель. -- Значит, мы так и договоримся Я буду ждать от вас перемѣны рѣшенія, -- отпуская меня, произнес слѣдователь. 271
    -- Не могу вас порадовать надеждой на это, -- пожал я плечами. -- У меня своя точка зрѣнія на сдѣлки с совѣстью.
    -- Ну, как знаете, -- хмуро отрубил чекист. -- Ваше дѣло. Отведите его обратно в камеру, -- буркнул он надзирателю и опустил лицо к бумагам.
    Так закончился мой первый и, увы, послѣдній допрос. Я не "раскаялся" и послѣ 4 1/2 мѣсяцев заключенія получил приговор...
    Таково "правосудіе" в "странѣ соціализма"...

    Пытка

    Длинный, тоскливый вечер. Лечь спать еще не разрѣшается, и я хожу из угла в угол своего каменнаго мѣшка, стараясь занять мозг какой-нибудь работой, ибо по правилам тюрем ОГПУ мнѣ не разрѣшается ни книг, ни бумаги, ни прогулок, ни свиданій, ни передач... И чтобы скоротать безконечные часы, я рѣшаю математическія задачи, тренируюсь в переводах на иностранные языки или вспоминаю читанныя поэмы. Художественные вымыслы великих поэтов уносят мысль в иную, свѣтлую, жизнь и помогают забыть гнетущее настоящее...
    В дверях лязг замка... Желѣзная дверь медленно открывается и пропускает внутрь моей камеры маленькаго человѣчка, растерянно оглядывающагося по сторонам и как бы еще не вѣрящаго, что он в тюрьмѣ... Впустив человѣка, дверь равнодушно закрывается, и я с любопытством оглядываю своего новаго товарища по несчастью.
    Это -- низенькій толстый человѣчек, хорошо одѣтый и, видимо, хорошо жившій на волѣ. Сейчас его полное бритое лицо искажено гримасой отчаянія и ужаса.
    -- Как это?.. Гдѣ это мы?.. Гдѣ я? -- путаясь в словах, срывающимся голосом спрашивает он не столько у меня, как, видимо, разговаривая сам с собой.
    По его поведенію ясно видно, что он "новичек по тюремному дѣлу" и что арест и тюрьма свалились на него, как снѣг на голову...
    Послѣ получасоваго разговора он нѣсколько успокаивается 272 и может болѣе или менѣе связно разсказать свою исторію. Он -- газетный работник крупнаго масштаба, коммунист, бывавшій частенько в группѣ каких-то журналистов и писателей. В этой компаніи он соотвѣтственно выпивал и за рюмочкой дѣлился своими мыслями о злободневных вопросах политики. Он клянется с истерической искренностью, что в этих разговорах не было ничего контр-революціоннаго. Но, охотясь за всякими "оппозиціонерами", ГПУ захватило всю эту компанію, и в неволѣ ОГПУ оказался и он, сейчас проклинающій свою неосторожность...
    -- И зачѣм только нелегкая понесла меня в ихнюю компанію! -- стонет он. -- Я же непричем... Я ни в чем не виноват... Моя бѣдная жена осталась без куска хлѣба.. Боже мой... Боже мой...
    Мои слова дѣйствуют на него умиротворяюще, и он дает себя уговорить прилечь и поспать.
    Но спокойно уснуть в тюрьмѣ ОГПУ -- нелегкая задача для взволнованных нервов. Ночная тишина то и дѣло прерывается криками, какими-то воплями, хохотом сумасшедшаго, какими-то неясными шумами. Потом заглушенный крик слышен совсѣм гдѣ-то рядом и через нѣсколько минут по корридору с мягким топотом ведут или несут какую-то жертву.
    Этот зловѣщій шум у нашей двери дѣйствует на моего компаньона, как удар кнута. Он срывается с койки и дрожащим голосом спрашивает:
    -- Что это? Что это?.. Там убивают?..
    -- Нѣт, нѣт, -- успокаиваю я его первым попавшимся объясненіем, ибо по его диким глазам видно, что его натянутые нервы вот-вот взорвутся истерическим припадком... -- Это, вѣроятно, просто пьянаго привели...
    Не могу же я ему сказать правды! Развѣ ему, новичку, можно сообщить, что это повели кого-то на разстрѣл, и что теперь в подвалѣ, может быть, даже под нашими ногами, этот, только что кричавшій, человѣк корчится в послѣдних судорогах на окровавленном полу...
    Но, несмотря на мои успокоительныя слова, новичек продолжает вздрагивать на досках койки и широко раскрытыми глазами впивается в глазок тюремной двери. В полумракѣ 273 камеры этот глазок кажется холодным безпощадным взглядом хищнаго звѣря, злорадно наблюдающаго за корчащейся в предсмертном ужасѣ, загнанной жертвой.
    Неожиданно раздается четкій звон ключей, тяжело открывается дверь, и на порогѣ появляется фигура надзирателя.
    -- Кто здѣсь есть на букву "Г"?
    -- Что, что? -- задыхаясь, нервно переспрашивает новичек.
    Я вижу, что он не понимает вопроса надзирателя.
    -- Как ваша фамилія?
    -- Моя?.. Моя фамилія? Гай... А что?
    -- Выходите без вещей, -- равнодушно роняет надзиратель, отступая в корридор. Я вижу, что мой товарищ в ужасѣ. Куда это ночью могут вести?
    -- Не бойтесь, дружище, -- подталкиваю я его к двери... -- Это вас на допрос вызывают. Слѣдователи часто по ночам работают... Ничего, не нервничайте... Будьте спокойны... Все хорошо кончится...
    Уже свѣтало, когда я проснулся от лязга ключей и увидѣл блѣдное трясущееся лицо Гая, возвратившагося "домой". Он безсильно опустился на койку и забормотал:
    -- Боже мой... Я же ничего не знаю! А они кричат... Револьвером угрожают... Откуда же мнѣ знать?.. Требуют признанія... Говорят -- "разстрѣляем"... А я же, ей Богу, ничего не знаю... За что, Боже мой... За что?
    Бѣдняга стал метаться по камерѣ, с блѣдным, искаженным лицом, и, видимо, мои успокаивающія слова не доходили до его сознанія.
    Только через нѣсколько часов он смог связно разсказать, что на допросѣ от него требовали свѣдѣнія о каких-то незнакомых ему людях, предлагали подписать уже готовыя признанія, ругали, кричали, подносили к носу наган и грозили тут же на мѣстѣ разстрѣлять, "как дохлую собаку"...
    К вечеру его опять вызвали на допрос, и опять он вернулся испуганным, почти онѣмѣвшим от ужаса. На мои разспросы он мог только простонать: 274
    -- Се... сегодня... ночью... раз... разстрѣляют...
    Всѣ мои попытки убѣдить, что его только пугают, не помогли. Расширенными от ужаса глазами он глядѣл в одну точку каменной стѣны и только бормотал:
    -- За что? Боже мой, за что? Вѣдь я ничего не знаю!..
    Утомленный волненіями этого дня, я уже дремал, когда поздно вечером внезапно проснулся от непривычнаго шума гулких шагов по деревянному полу. Во внутренней тюрьмѣ ОГПУ полы корридоров выстланы половиками, и надзиратели ходят в войлочных туфлях, чтобы имѣть возможность неслышно подкрадываться к дверям и подглядывать в глазок. А на этот раз в тишинѣ корридора слышался четкій звук шагов нѣскольких людей и звон шпор.
    Весь этот шум показался странным и для меня. Мой товарищ в испугѣ вздрогнул и приподнялся на своей койкѣ.
    Шаги медленно приближаются... Все ближе... Вот они у самой двери... и проходят мимо.
    Со вздохом облегченія Гай опускает голову на сверток пальто, замѣняющій ему подушку.
    Еще полчаса молчанія, и опять в тишинѣ раздаются такіе же шаги. Опять медленно и грозно звучит по корридору стук каблуков. Мнѣ чудится, что этот стук как-то демонстративно медленнѣй и громче, чѣм обычный шум идущей группы. И нервное напряженіе невольно охватывает все существо.
    Вот шаги уже у двери, и вдруг... шум их стихает. Молчаніе. Нѣсколько глухих слов, опять шум шагов, и люди уходят.
    Бѣдняга журналист вытирает капли пота со своего блѣднаго лица и без сил вытягивается на койкѣ.
    Проходит еще час молчанія, прерываемаго воплями, стонами или глухими рыданіями... Из тысяч страдающих здѣсь людей не у всѣх хватает сил сдержать свое отчаяніе перед ужасом своего настоящаго и будущаго.
    Но вот опять шаги... Уже и у меня, видавшаго виды человѣка, замирает сердце и какой-то ком подкатывает к горлу, мѣшая дышать. Я неожиданно для себя самого замѣчаю, что пальцы рук как-то нервно вздрагивают и сжимаются, комкая накинутую сверху шинель. 275
    Мой товарищ по камерѣ весь дрожит мелкой нервной дрожью, и всѣ силы его существа сосредоточены в слухѣ -- не за ним ли идут эти люди?
    Шаги уже под дверью. Они опять останавливаются, опять шум голосов, и вдруг -- о, ужас! -- ледяная струйка пробѣгает по тѣлу: ручка двери звякает.
    "Трак, трак", медленно, похоронным звоном щелкает ключ. Дверь остается запертой.
    "Трак, трак", опять насмѣшливым дребезжащим клекотом хохочет ключ. За дверью слышен невнятный звук слов, отрывистый, грубый смѣх, и опять звук шагов замирает в отдаленіи.
    Тѣло моего товарища дергается от истерических рыданій.
    Еще мучительный час без сна, свинцом давящій на измученные нервы. И вот опять тѣ же шаги. Так же медленно, так же торжественно звучат они в давящей тишинѣ ночи. Все ближе... Уже у двери... Шум неторопливаго разговора. Ключ опять сухо и звонко гремит о сталь замка, и на этот раз дверь медленно, дюйм за дюймом, открывается. За дверями, в корридорѣ стоят чекисты в полной формѣ с револьверами в руках...
    Проходит нѣсколько секунд томительнаго молчанія, от котораго то стучит, как молот, то замирает похолодѣвшее сердце. И потом вдруг дверь начинает так же медленно закрываться, и через минуту мы снова окружены давящей тишиной.
    Но пытка еще не кончилась. И еще через час так же медленно звучат шаги, неторопливо открывается дверь, и в камеру входят трое чекистов с каменно суровыми лицами и с револьверами в руках. У передняго в рукѣ листок бумаги.
    Не обращая на меня вниманія, они подходят к койкѣ Гая, приподнимающагося в ужасѣ и дикими глазами смотрящаго в непроницаемое лицо передняго чекиста.
    Опять молчаніе. Опять нервы напрягаются, как стальныя струны, и кажется, что вот-вот в сердцѣ что-то лопнет и милосердная завѣса мрака окутает весь ужас этих моментов.
    Поединок глаз длится нѣсколько секунд. Полусумасшедшій 276 от ужаса взгляд арестанта тонет в мрачных глубинах взгляда палача.
    Но вот листок шевельнулся в рукѣ. Старшій опускает глаза вниз, словно читает там что-то, и опять пристально смотрит на свою жертву.
    -- Это вы, гражданин Гай? -- зловѣще-спокойно спрашивает безстрастный голос.
    -- Я... я... Да... Это я... -- срывающимся шепотом выдавливает Гай.
    Выраженіе грубаго лица чекиста не мѣняется, и его жестокіе глаза в упор смотрят в лицо измученнаго человѣка. Он, видимо, наслаждается своей властью и старается продлить эти страшныя мгновенія.
    Потом он внезапно поворачивается и молча уходит вмѣстѣ со своими спутниками, оставив в камерѣ раздавленнаго пыткой человѣка.
    До утра нас больше не тревожили, но уснуть мы уже не могли. Днем Гай в отчаяніи метался по камерѣ, бился головой об стѣну и был, дѣйствительно, близок к сумасшествію. К вечеру его опять вызвали на допрос, и слѣдователь сказал ему с издѣвательской усмѣшечкой:
    -- Простите, пожалуйста, что сегодня ночью вас н а п р а с н о потревожили. Вы сами понимаете -- работы такая масса... Большую часть ваших товарищей пришлось разстрѣлять. Вас, к сожалѣнію, не успѣли. Но уж сегодня ночью навѣрняка пригласим вас в подвал... а потом и дальше... Простите за безпокойство...
    Гай был доведен почти до помѣшательства. Вернувшись в камеру, он упал на пол в истерическом припадкѣ.
    Я пытался вызвать врача, но надзиратель равнодушно заявил:
    -- По пустякам не вызываем...
    А мой товарищ бился в рыданіях, боролся со мной, желая разбить себѣ голову о стѣну и в отчаяніи кричал:
    -- Скорѣе разстрѣливайте... Я больше не могу! Не мучьте!..
    Я силой уложил его на койку и держал до тѣх пор, пока он не ослабѣл и не задремал, изрѣдка всхлипывая и вздрагивая.
    Поздно ночью раздался звон ключей, и в дверях 277 появились тѣ же трое угрюмых чекистов. Старшій из них сухо сказал:
    -- Выходите.
    -- Ку... куда? -- растерянно и тупо спросил измученный Гай. -- С вещами?
    -- А нам все равно. Плевать нам на ваши вещи... Да живѣй пошевеливайся, когда вам говорят! -- рѣзко и грубо крикнул чекист, и с дрожащими губами и блѣдным лицом Гай вышел в корридор. Дверь лязгнула, и я опять остался один.
    Прошло не болѣе часа, как бѣдняга вернулся, без сил растянулся на койкѣ и простонал:
    -- Я подписал... Все, что они приказали... Все равно я не мог больше...
    -- Но вы хоть прочли, что подписывали?
    -- Нѣт, гдѣ там! В подвалѣ все было... Там в углу мертвый лежал... Развѣ я мог понять что-либо?.. Все равно...
    Опять шум раскрывающихся дверей и окрик.
    -- Собирайся с вещами...
    -- Куда? Я только что был...
    -- Не разговаривай. Собирай вещи!
    В послѣдній раз передо мною мелькнуло искаженное мукой лицо Гая, хлопнула дверь, и опять воцарилась прежняя тишина, словно и не проходила перед моими глазами трагедія человѣка и картина "чекистскаго слѣдствія".
    Боже мой! Неужели и к нашим скаутам, дѣвушкам и юношам, на зарѣ жизни, примѣнят такіе же способы психической пытки?
    Днем в мою камеру вошел старшій надзиратель и дѣловито спросил:
    -- Дать бумаги для заявленія слѣдователю?
    Я сжал зубы и рѣзко отвѣтил:
    -- Нѣт, не нужно...

    Вѣсть "с того свѣта"

    Медленной цѣпочкой тянутся дни. Они складываются в недѣли, в мѣсяцы. На упрощенном календарѣ, выцарапанном гвоздем на стѣнѣ моей тюрьмы каким-то моим предшественником, я уже отмѣтил 4-мѣсячный юбилей моего одиночнаго заключенія. Послѣ перваго допроса 278 меня никуда не вызывали, и я стал чувствовать себя заживо погребенным в каменных стѣнах и как-то даже перестал ждать новостей.
    "Воля" ушла в область каких-то далеких свѣтлых воспоминаній давно минувшаго, и стало казаться, что я уже годами живу в этой клѣткѣ. Нервы устали ждать, я единственной моей радостью стал солнечный луч, днем проникавшій в мою камеру через верхній уголок окна, закрытаго извнѣ щитом.
    Для меня этот луч был задушевным другом, сердечным привѣтом из другого, свободнаго міра.
    Хотя величина освѣщенной солнцем поверхности была не больше тарелки, я вытаскивал табурет на середину камеры и, сняв рубашку, устраивал "роскошную" солнечную ванну, стараясь поочередно прогрѣть всѣ стороны своего тѣла. И когда скудное тепло солнечнаго луча сквозь грязныя стекла все же нагрѣвало кожу, мнѣ чудился залитый солнцем чудесный крымскій пляж под безоблачным южным небом. Закрыв глаза, я почти наяву видѣл, как сзади грозной стѣной вздымаются дикія скалы, впереди с легким рокотом набѣгает морская волна, обрызгивая ноги мягкой пѣной... А сверху льется и льется золотой поток солнца, и все тѣло жадно пьет его живительную силу...
    Волны фантазіи так сладостно уносят вдаль из сырых стѣн тюрьмы! Не эта ли способность моего мозга создавать себѣ образы и работу в любых условіях спасла мои нервы от страшнаго перенапряженія в періоды таких испытаній?
    А дни бѣгут... Только тот, кто потерял свободу или здоровье, может полностью цѣнить их значеніе...

    Поздній вечер... Как обычно, я хожу по своей камерѣ, уносясь мыслью за ея стѣны. Перед моим воображеніем проносятся величавыя картины "Войны и Мира" Толстого, пестрым потоком сверкают приключенія "Трех Мушкетеров", проходят суровые бои средневѣковья по романам Вальтер Скотта и Сенкевича, гремит работа Келлермановскаго "Тоннеля", сіяет мягкій юмор и человѣчность Диккенса, звучат мужественные голоса героев Джека Лондона... 279
    Шесть шагов... Поворот... Опять шесть шагов. Мигнет глазок в желѣзной двери. Поворот. Перед глазами на темном фонѣ неба силуэт рѣшеток. Шесть шагов... Поворот...
    В двери противный лязг ключа. Входит надзиратель.
    -- Как имя, отчество?
    -- Борис Лукьянович.
    -- Получите.
    Он протягивает мнѣ чѣм-то наполненный мѣшочек и листок бумаги.
    -- Распишитесь в полученіи, -- равнодушно прибавляет он.
    Я смотрю листок и невольно вздрагиваю. Почерк Ирины! Боже мой! Будто сіяющій луч внезапно прорвался в мою тоскливую одиночку. Радостная волна заливает сердце и туманит глаза...
    Вглядываюсь внимательнѣе. На бумажкѣ, словно нарочно грязной и измятой, небрежно написано:

    "Солоневичу, Борису Лукьяновичу.
    Посылаю: Хлѣб -- 3 ф., сахар -- 1 ф., картошка -- 10 шт., лук -- 3, сын -- 1, огурцы -- 3, рыбки -- 2. Ирина. 7-10-26."

    Это первая передача. Слава Богу! Блокада, значит, прорвана, и в эту брешь влетѣла первая ласточка с воли.
    -- Можете провѣрить, -- угрюмо говорит надзиратель.
    Я еще раз перечитываю записку.
    Глаза мои останавливаются на средней строчкѣ. Что это? То ли "сыр -- 1", то ли "сын -- 1". Ирина, конечно, хотѣла написать: "сыр -- 1 фунт". Что это -- нечаянно? Описка? Но как будто Ирина -- не разсѣянный человѣк.
    Внезапно мой мозг прорѣзывает молнія догадки. Сын, конечно же, с ы н, а не сыр... Этим путем она дает мнѣ вѣсть о рожденіи сына. Вот что обозначает эта "описка"!..
    Я не могу удержать радостной улыбки. Быстро отвернувшись от надзирателя, я, не провѣряя, расписываюсь в полученіи передачи и опять остаюсь один.
    Сколько счастья ввалилось в мою камеру в теченіе одной минуты!
    И привѣт от жены, и вѣсть о рожденіи сынишки, и сознаніе, что меня поддержат, помогут и помнят... 280
    Молодец Ирочка! Она, конечно, знала, что на записи при передачѣ съѣстного нельзя ничего писать, кромѣ сухого перечисленія посылаемаго. И она ухитрилась в голодном городѣ достать гдѣ-то сыру, и, измѣнив в записи одну букву, сумѣла через всѣ осмотры ГПУ послать мнѣ радостную вѣсть...
    Кто догадался бы, что "сын -- 1" -- это не простая ошибка?
    Так узнал я о появленіи на свѣт моего первенца, которому в честь скаутскаго патрона мы дали имя Георгія.
    Гдѣ-то он сейчас, мой милый мальчик?.. .

    В потокѣ сильных ощущеній

    Уже давно минуло 4 мѣсяца моего заключенія. Гдѣ-то в громадной машинѣ ОГПУ рѣшалась моя судьба. Гдѣ-то по отдѣлам и слѣдователям катилось мое "дѣло", и, наконец, колесики машины зацѣпили и меня.
    В одну октябрьскую ночь в мою камеру вошло трое чекистов.
    -- Собирайтесь с вещами.
    Спросить -- "куда" и нарваться на грубый отвѣт я не хотѣл. Молча сложил я свои немудреныя пожитки в спинную сумку, в послѣдній раз оглядѣл свою камеру-клѣтку, гдѣ я был замурован болѣе 4 мѣсяцев и вышел. Вопрос -- куда меня ведут -- сверлил мозг. Куда-нибудь переводят или ведут в подвал для послѣдняго разговора на языкѣ револьвера? Каждый шаг казался часом и одновременно мелькал, как бѣшенно ускоренный фильм. Корридоры и лѣстницы. Один чекист впереди, двое сзади. Я украдкой обернулся и замѣтил, что револьверы в кобурах. Отлегло от сердца. Уж если бы меня вели в подвал на разстрѣл, то, во всяком случаѣ, револьверы были бы наготовѣ. Вѣдь о том, что я имѣю славу чемпіона, боксера и атлета, мои слѣдователи знали. И на покорнаго агнца как будто я не был похож. И вряд-ли мои палачи могли думать, что я покорно подставлю свой затылок, не дав себѣ радости послѣдней -- пусть безнадежной, но яркой -- радости боя со своими убійцами. 281
    Это, дѣйствительно, был бы "послѣдній раунд" в моей спортивной и... не спортивной жизни..
    Все ниже. Вот мы уже, кажется, в первом этажѣ. Проходим мимо подвальных дверей, и всѣ мои нервы и мышцы напрягаются, будучи готовыми рвануться в яростную атаку.
    Мимо... и мы выходим во двор. Вздох облегченія вырывается из моей груди.
    Ночь. Каменный колодезь, стѣны котораго освѣщены тусклым свѣтом фонарей. Стѣны кажутся слѣпыми -- всѣ окна многочисленных камер закрыты жестяными щитами, и только внизу свинцовыми пятнами темнѣют желѣзныя ворота.
    Глухо ворчит мотор. Это знаменитый во всей Россіи "Черный Ворон" -- крытый фургон-грузовик для перевозки арестованных. О "Черном Воронѣ" знают буквально всѣ. Он -- символ бездушнаго, жестокаго, таинственнаго апарата ОГПУ. Если бы его стѣнки могли разсказать про всѣ тѣ слезы, тоску и отчаяніе, которыя он видѣл, -- получилась бы потрясающая исторія человѣческаго горя...
    Меня вталкивают в автомобиль, гдѣ уже набито столько людей, что трудно найти мѣсто для того, чтобы хотя бы стать. Дверь фургона захлопывается, мотор ворчит громче, гремят желѣзныя ворота, и мы ѣдем по улицам.
    Сколько раз, бывало, я сам встрѣчал на улицѣ эту мрачную черную машину и наблюдал, как украдкой, со страхом оглядывались на нее пѣшеходы. И сейчас, покачиваясь на ногах во тьмѣ "Чернаго Ворона", я словно вижу, как шарахаются в сторону случайные прохожіе, как тормозят при видѣ его запоздалые автомобили и трамваи и как безжалостно рвет возжами морду своему коню испуганный встрѣчей московскій извозчик... Хриплый гудок "Ворона" раздавался непрерывно, словно требуя -- "Дорогу красному террору".
    Через, полчаса -- мы во дворѣ Бутырок, громаднаго стараго замка, передѣланнаго в тюрьму. Всѣх нас, 40-50 арестованных, ведут внутрь кирпичнаго зданія на "распредѣленіе".
    Вдруг в толпѣ я замѣчаю знакомыя лица. Это ко мнѣ протискиваются сквозь людскую стѣну наши скауты 282 -- москвич Вася, который еще так недавно докладывал нам по пальцам о дядѣ Кешѣ, и другой, незнакомый, тоненькій, как дѣвушка, юноша, с нѣжным лицом и большими голубыми глазами.
    -- И тебя, значит, зацапали, дядя Боб? -- весело спросил Вася.
    -- Как видишь. Со второго іюня сижу. А вы?
    -- Тоже вродѣ этого. Говорили -- скаутов по Москвѣ больше 200 арестовано. Ты в одиночкѣ сидѣл?
    -- Угу...
    -- Это уже хуже. Мы -- в общей. Кое с кѣм встрѣчались...
    -- А кто из наших ребят еще сидит?
    -- Да хватает... Скаутмастора то, конечно, всѣ... Но и из младших тоже не мало... Даже герли лѣт по 15, и тѣ посажены...
    -- А Серж?
    -- Как же, как же. Сидит гдѣ-то...
    -- Были свѣдѣнія -- добавил другой юноша, -- что и в Питерѣ тоже такая же исторія.
    -- Ну, бабахнули, значит, из ГПУ-ской пушки по скаутским воробьям! -- засмѣялся весельчак Вася. -- Нашли, наконец, гдѣ самые страшные враги и крамольники обрѣтаются...
    -- Связался чорт с младенцами!
    Несмотря на всю неприглядность обстановки, мы стали подшучивать над своим положеніем, и в искорках общаго смѣха и шуток стало отогрѣваться уставшее в одиночном заключеніи сердце...
    "С такими неунывающими ребятами хоть куда отправляться можно!" -- мелькнуло у меня в головѣ, но мнѣ недолго пришлось на этот раз радоваться сердечному теплу нашей компаніи -- меня отдѣлили от всѣх и послали в одиночку.
    Это двухнедѣльное заключеніе было раем по сравненію с Лубянкой. Я стал получать книги из библіотеки, 20-минутную прогулку и право на покупку продовольствія из тюремной лавочки. Особенно обрадовали меня книги. Я с такой жадностью набросился на них, что время мелькало совсѣм незамѣтно. Только долгое время лишенный 283 права чтенія, может понять, какое громадное наслажденіе дают книги. Послѣ их появленія в моей камерѣ я не чувствовал себя одиноким, словно был незримо окружен величайшими людьми всѣх времен и народов и являлся песчинкой, связанной с милліардами и милліардами других, строивших исторію культуры человѣчества. Опять со мною говорили великіе умы и великіе художники слова, и я уносился на крыльях их мысли и их фантазіи далеко за предѣлы своей камеры...
    Так шли дни... Наконец, в моей камерѣ появилась жирная равнодушная физіономія "корпуснаго" -- старшаго надзирателя.
    -- Прочтите и распишитесь, -- сказал он, протягивая мнѣ бумажку. Содержаніе этой бумажки точно сфотографировалось в моей памяти:

    ВЫПИСКА
    из постановления заседания Коллегии ОГПУ
    от 20 сентября 1926 года

    СЛУШАЛИ:
    Дело No. 37545 гр. Солоневича, Бориса Лукьяновича, по обвинению его в преступлениях, предусмотренных в 61 статье Уголовного Кодекса.
    ПОСТАНОВИЛИ:
    Признать гр. Солоневича Б. Л. виновным в преступлениях по ст. 61 У. К. и заключить его в концентрационный лагерь на срок 5 (пять) лет. Выписка верна (подпись)
    Печать (Коллегіи ОГПУ).

    Таков был финал моего очередного приключенія. Пять лѣт каторжных работ...
    Мысль забурлила пѣнистым водопадом, а сердце заныло... Пять лѣт молодой жизни скидывается со счетов... Да и каковы будут эти пять лѣт?..

    Родныя лица

    Через нѣсколько дней вызвали на этап. Куда -- было неизвѣстно.
    В громадную залу тюрьмы набили нѣсколько сот заключенных, и начался обыск. Отбиралось все, что могло 284 бы служить для побѣга -- металлическія ложки, булавки, карандаши, сахар, соль и табак (чтобы не бросили в глаза конвоиру).
    Крики, суматоха, хаос... Вдруг возглас:
    -- Эй, кто тут Солоневич? Выходи.
    Я вышел вперед.
    -- На свиданіе. Иди за мной.
    Комната свиданія -- узкая, длинная, разгороженная двумя рядами стѣн, с небольшими окошками на уровнѣ груди и с проволочной сѣткой. От одного ряда окон до другого -- около полутора метров. По этому корридору ходят надзиратели, слѣдящіе за тѣм, чтобы ничего не было переброшено или передано. В одном из окон -- заключенный. В другом -- пришедшіе на свиданіе.
    Когда я был приведен в эту комнату, свиданіе уже началось. Два десятка арестантов прильнуло к окошкам, стремясь, может быть, в послѣдній раз запечатлѣть в памяти черты лиц любимых и близких. Шум, крики, слезы и рыданія смѣшались в один непередаваемый вопль человѣческаго горя. Каждый стремится успѣть в ограниченное 20 минутами свиданіе сообщить все, наболѣвшее на душѣ, передать всѣ распоряженія, просьбы, мольбы, свою ласку и любовь...
    Одно окошечко свободно. Я бросаюсь туда и сквозь двойную стѣнку рѣшеток вижу лица брата и жены.
    Минуты мелькают, как секунды...
    -- Кончай свиданіе! -- раздается оклик надзирателя, и людей силой начинают отрывать от окошек, от родных лиц, от слов любви и послѣдняго привѣта. Слова прощанія сливаются в рыдающій гул... Послѣдній взгляд...
    Когда-то доведется увидѣться всѣм нам, каторжникам, с любимыми людьми, оставшимися на волѣ?..

    Парадоксы "âme slave"

    Опять "Черный Ворон". Поздно вечером нас привозят на Николаевскій вокзал и поочередно, между санками из конвоиров, проводят в арестанскіе вагоны. Сбоку от конвоиров видна стѣна молчаливо стоящих людей. Это все -- родные и друзья, с ранняго утра толпившіеся 285 у ворот тюрьмы и с трудом узнавшіе, на каком вокзалѣ будут "грузить этап".
    Всѣ они молчаливо тѣснятся за цѣпью часовых и с жадностью вглядываются в каждаго арестанта, выходящаго из "Ворона".
    Вот выхожу оттуда и я со своей сумкой и под наведенными стволами винтовок шагаю к новой тюрьмѣ на колесах.
    Внезапно среди давящей тишины этого мрачнаго церемоніала из толпы раздается звонкій и спокойный голос Ирины.
    -- До свиданья, Боб, до свиданья!..
    Опять волна радостной благодарности заливает мое сердце. Я вглядываюсь в толпу и в первых ея рядах вижу брата и Ирину с каким-то свертком на руках. Как неизмѣримо цѣнны эти послѣдніе взгляды и послѣднія ободряющія слова!..
    Я хочу отвѣтить, но сбоку уже раздаются понуканія чекистов и меня почти вталкивают в вагон. Я уже исчезаю в дверях, когда до меня доносится громкій голос брата:
    -- Cheer up, Bobby!
    Маленькое купэ. Двѣ полки вверху, двѣ внизу. В одной стѣнѣ маленькое оконце с рѣшеткой. Со стороны корридора купэ закрывается рѣшетчатой дверью. Мѣст -- 4, а нас уже 9.
    Вагон окружен шумом и суматохой послѣдних распоряжений. В темнотѣ не видно, кто мои спутники. Придавленные впечатлѣніями окружающаго, мы обмѣниваемся односложными замѣчаніями или молчим. Через полчаса суматоха стихает. Видимо, всѣ уже погружены. В купэ совсѣм темно, и только через окно в корридорѣ льется свѣт вокзальных фонарей.
    Внезапно в корридорѣ звучат чьи-то тяжелые шаги, и хриплый начальническій голос возглашает:
    -- Эй, граждане, кто здѣся моряк Солоневич?
    Я торопливо отзываюсь.
    У рѣшетки выростает высокая фигура конвоира. В руках у него бѣлый сверток, который он как-то странно неуклюже несет обѣими руками. 286
    -- На, гляди, эй, ты, папаша! -- с благодушной насмѣшливостью говорит он, подсовывая к рѣшеткѣ сверток, откуда раздается чуть слышный писк.
    "Сынишка!" вспыхивает у меня радостная догадка. И в самом дѣлѣ, в одѣялѣ, среди всяких оберток, шевелится что-то живое, что нельзя увидѣть из-за рѣшетки.
    -- Товарищ, -- умоляюще говорю я. -- Разрѣшите открыть дверь. Дайте поглядѣть, как слѣдует. Это -- мой первенец. Родился, когда я еще на Лубянкѣ сидѣл...
    -- Ладно, ладно, -- добродушно ворчит "начальство", обдавая меня легким спиртным духом. -- Чорт с тобой. Очень уж твоя баба упрашивала. Эй, Федосѣев, открой тут.
    Меня выпускают в корридор, и я наклоняюсь над сонной мордочкой своего сынишки. При тусклом свѣтѣ фонарей я вижу, как он внимательно оглядывает меня своими спокойными глазенками, чмокает губами и покачивает головой, как бы укоризненно говоря:
    "И как это тебя, батько, угороздило так влипнуть? А мнѣ, как видишь, вездѣ хорошо"...
    -- Поглядѣл -- ну и ладно. Давай, я понесу обратно. У меня в деревнѣ тоже, почитай такіе же остались, -- уже улыбаясь, говорит конвоир, сам немного растроганный этой сценой и своей добротой.
    О, благословенное русское добродушіе, парадоксально совмѣщающееся с крайностями стихійной жестокости! Что было бы с несчастной Россіей, если бы сквозь стѣну матеріалистическаго бездушія, гнета и террора не прорывались бы вот такіе ростки чисто русской славянской доброты и мягкости!..
    Вот и сейчас в привычной к виду страданій, загрубѣлой душѣ цѣпного пса ГПУ все-таки каким-то чудом шевельнулся росток ласки и добра...
    А еще через час этот самый чекист гдѣ-то рядом до полусмерти исколотил рукояткой револьвера за какую-то провинность маленькаго воришку, почти мальчика...

    Туда, гдѣ нѣт закона и жалости

    Через двое суток мы были в Ленинградѣ и там в тюрьмѣ узнали, что весь наш этап направляется в Соловки... 287
    Дрожь прошла по тѣлу, при этом извѣстіи и этом словѣ. Из многих десятков совѣтских концентраціонных лагерей Соловецкій по праву мог считаться самым суровым, и его имя было овѣяно страшной славой. Расположенный на островах Бѣлаго моря, на линіи сѣвернаго полярнаго круга, он был оторван не только от всѣх законов страны, но, казалось, издѣвался и над всѣми законами человѣчности. Нигдѣ не погибло столько жизней, нигдѣ не был сильнѣе террор и откровеннѣе произвол, нигдѣ не был болѣе безпомощнѣй заключенный, чѣм на островѣ Соловки.
    "Остров пыток и смерти" -- так назвали этот остров бѣлые офицеры, бѣжавшіе уже с материка заграницу в 1925 году, и это названіе не было поэтическим преувеличеніем...

    Долг скаута

    Двѣ недѣли держали нас, москвичей, в Ленинградской тюрьмѣ, пока не составили новаго этапа. Этап -- это цѣлый эшелон в 30-40 товарных вагонов, набитых арестованными, направляющимися в лагерь. Так сказать, "новое пополненіе" -- смѣна каторги...
    Среди этого новаго пополненія оказалось нѣсколько скаутов -- южан, ленинградцев, нижегородцев. Нѣкоторых из них приходилось встрѣчать на волѣ и раньше. И грустно, и одновременно радостно было пожать руку старым друзьям, исхудавшим, обросшим, грязным послѣ мѣсяцев тюрьмы, но неизмѣнно по старой скаутской традиціи находившим в себѣ силы бодро улыбнуться при встрѣчѣ...
    Вот, наконец, нас, громадную толпу заключенных, вывели на широкій тюремный двор для погрузки в этап. По капризу списка я очутился в одной группѣ с ленинградским скаутом Димой, арестованным в Москвѣ, гдѣ он учился в какой-то художественной школѣ. Мы с ним встрѣтились уже в Бутыркѣ и поэтому сразу составили "коммуну". Подѣлились продовольственными запасами, оставшимися от полученной мной при отъѣздѣ из Москвы передачи, и стали ждать вызова.
    -- Знаешь что, Дима, -- предложил я. -- Ты пока побудь около вещей, а я пойду погляжу -- может быть у 288 еще кого-нибудь из скаутов выужу в этой кашѣ. Вмѣстѣ в один вагон, Бог даст, устроимся...
    -- Так сказать, созданіе скаутской секціи великаго интернаціонала совѣтских каторжан, -- засмѣялся Дима. -- Вали, брат, ищи...
    Я оставил свою сумку и нырнул в массу людей, согнанных сюда со всѣх концов многострадальной русской земли.
    Кого только нѣт в этой многоликой толпѣ! Старики и дѣти, рабочіе и крестьяне, безпризорники и профессора, священники и студенты, военные и воры, киргизы и иностранцы... Всѣх их уравняло званіе "классоваго врага"...
    Шум, крики. Гдѣ-то рядом идет обыск. Конвой отбирает у заключенных все, что ему вздумается. Развѣ можно жаловаться? Да и кому? Да и кто вѣрит в то, что жалоба достигнет цѣли, а не ухудшит и без того безправнаго положенія совѣтскаго каторжника?..
    Испуганныя нервныя лица. Многіе и до сих пор не знают не только своей вины, но даже и своего приговора...
    Не найдя никого из скаутов в этом этапѣ, я уже возвращался к Димѣ, когда до моего слуха донеслись какіе-то крики.
    Подбѣжав к шумящей группѣ, я увидал старика-священника и Диму, рвавших из рук высокаго оборванца какой-то мѣшок.
    Маленькій сѣдой священник умоляющим срывающимся голосом просил:
    -- Оставьте... Вы же видите -- я старик. Это у меня послѣднее... Я подѣлюсь с вами...
    Дима молча, всѣми своими юношескими силами боролся за обладаніе мѣшком. Сбоку от этих трех фигур безпомощной кучкой стояло еще нѣсколько священников, и всѣ они были окружены стѣной воров, оборванных и раздѣтых.
    Мое прибытіе измѣнило соотношеніе сил. Я оттолкнул оборванца и вырвал из его рук мѣшок.
    -- Ты что, сволочь, мѣшаешься не в свои дѣла? -- злобно вскрикнул он, оскаливая гнилые зубы. -- Ножа попробовать захотѣл? Катись к чертовой матери, пока кишки не выпустили... 289
    Кругом раздались угрозы его товарищей. Я оглянулся. Вездѣ были видны мрачныя, злыя лица. Кольцо смыкалось. Конвойные были далеко. Да и какое им до нас дѣло? Лишь бы никто не убѣжал. А если там кто-нибудь кого-нибудь убьет -- ну так что-ж! Меньше хлопот!..
    Священник с растерянным видом сидѣл на землѣ, обхватив свой мѣшок с вещами, а Дима со сверкающими глазами и сжатыми кулаками готов был к бою.
    Босяк-зачинщик почувствовал поддержку своей волчьей стаи и опять рванул мѣшок из рук старика.
    -- Оставьте! -- простонал испуганный священник, защищая свое добро. Для него, старика, очутиться на далеком суровом сѣверѣ без теплых вещей было равносильно гибели, и он, очевидно, понимал это. Я опять рѣзко оттолкнул грабителя.
    -- Лучше брось, товарищ! -- рѣшительно сказал я, стараясь все-таки не ввязываться в драку при таком соотношеніи сил. -- Мы не дадим обидѣть священника!
    Босяк молча, быстро оглянулся по сторонам и, не видя кругом ни одного солдата, бросился на меня. В его рукѣ сверкнул клинок ножа.
    Во мнѣ вспыхнула глухо клокотавшая до сих пор ярость против насилія, гнета и издѣвательства. Этот вор, сам арестант, даже здѣсь, среди заключенных, собирается ограбить сѣдого, слабаго старика... Неужели даже здѣсь, среди несчастных, ѣдущих, может быть, на свою гибель, всякій вор будет безнаказанно пользоваться своим правом сильнаго? И старики будут гибнуть только потому, что они не приспособлены к такой звѣриной борьбѣ за свое существованіе?
    Я вообще -- сдержанный человѣк. Никогда еще ни в боксерских матчах, ни в многочисленных драках я не бил со злобой. Моим кулаком управлял либо спортивный азарт, либо чувство самозащиты. Но на этот раз я ударил не только со всей силой, но и от всего своего сердца, со всей яростью, облегчая этим свою душу от невысказаннаго протеста.
    О, благословенная одна тысячная доля секунды, 290 когда в мозгу боксера молніей вспыхивает ощущеніе хорошо попавшаго удара!..
    Плоскость моего кулака достигла цѣли с точностью до миллиметра, а вытянутая рука передала не только силу рѣзкаго поворота плеч, но и всю тяжесть рванувшагося вперед тѣла и распрямленной стальной пружины ног.
    Удар попал по челюсти в момент нападенія моего противника. Его тѣло было рѣзко остановлено в воздухѣ и тяжело рухнуло на землю.
    Со сжатыми кулаками и с тяжелым ощущеніем неравнаго боя я повернулся к Димѣ и крикнул:
    -- Спина к спинѣ, Дим... Смотри за ножами...
    Но что мог бы сдѣлать слабенькій юноша против опытных хулиганов, привыкших к ножевой расправѣ? Результат драки был ясен заранѣе. Но поблѣднѣвшее лицо Димы было рѣшительно, и глаза его с вызовом смотрѣли на толпу воров.
    Еще секунда-двѣ и мы были бы смяты массой наших противников, но в этот момент в тѣсно обступившей нас толпѣ раздался громкій, рѣшительный крик:
    -- Стой, ребята!
    "Неужели помощь?" мелькнуло у меня в головѣ.
    -- Стой, братва, стой! -- продолжал кричать тот же голос, и из обступившей нас человѣческой стѣны вырвался какой-то паренек с копной черных волос на головѣ и вихрем бросился ко мнѣ. Я напрягся для удара...
    -- Это я, дядя Боб, я -- Митька с Одессы! -- радостно воскликнул парень, подскочил ко мнѣ и, повернувшись к ворам, твердо и повелительно сказал:
    -- Этого моряка я знаю. Свои в доску. Откатывай, ребята...
    К крайнему моему удивленно, воры отступили.
    -- Эй, расходись! Что там собрались в кучу? -- крикнул в этот момент издалека конвойный, и толпа порѣдѣла. Солдат увидѣл лежащее тѣло и заспѣшил к нам. Митька тоже благоразумно исчез.
    -- Что тут у вас? -- с досадой спросил солдат.
    -- Да вот, товарищ красноармеец... -- взволнованным голосом начал священник. -- Этот, вот, молодой человѣк... 291
    -- Погодите, батюшка, -- я сам все объясню, -- прервал я его. -- Больной, вот, тут упал. Видно, припадок. И лицо, вот, в кровь разбил. Разрѣшите я его в зданіе внесу?
    -- Ладно, неси, пока пересчета не было...
    Я поднял безчувственное тѣло вора, внес его в зданіе тюрьмы и вернулся на свое мѣсто.
    Позже, уже перед самой посадкой в вагоны, ко мнѣ подошла группа урок. Митьки среди них по-прежнему не было. Один из них выдѣлился из группы и подошел ко мнѣ вплотную. Вид у него был мирный, но я все же внимательно слѣдил за его руками. Мнѣ не раз уже приходилось видѣть молніеносное движеніе руки с клинком ножа и слышать безнадежный в этих условіях крик -- "Держи, держи!" -- послѣ паденія жертвы.
    К моему удивленно, вор не проявил никаких враждебных намѣреній.
    -- Ну, вот, -- укоризненно сказал он. -- Счастье твое, что Митька-одессист тут попался. А то был бы ты вспоротый... И не стыдно тебѣ, а? Ну, за что ты нашего Ваньку так вдарил? Ну, бил бы, как человѣк... Дал бы раза по мордѣ и все тут. А то, вот, переломал парню всѣ кости... Развѣ так бьют? Совѣсти в тебѣ нѣт! А еще интеллигент!
    Я невольно разсмѣялся от неожиданности такого упрека.
    -- Ладно, ладно... В слѣдующій раз буду бить уж не так сильно. А вы лучше со мной не ссорьтесь, ребята. Давайте по хорошему жить...
    Эта исторія, как это не может показаться странным, создала мнѣ большой авторитет среди воров и бандитов. В Соловки я пріѣхал с ореолом человѣка, который зря не донесет, не "стукнет", но с которым выгоднѣе жить в ладу...

    Невеселый путь

    На грязной узкой улицѣ, ведущей из тюрьмы, к вокзалу, длинной лентой вытянулся наш этап -- болѣе 500 человѣк. Живая лента арестантов тѣсно окружена конвоем. Их винтовки угрожающе направлены на нас. Впереди идет спеціальный патруль, разгоняющій пѣшеходов. 292
    -- Эй, там! Не высовывайся из рядов... Шаг вправо, шаг влѣво -- будем стрѣлять! -- кричит конвоир...
    Понуро и медленно двигается человѣческая масса. У каждаго свое горе и свои невеселыя мысли...
    Вот, впереди -- выстрѣл... Через минуту мы проходим мимо лежащаго неподвижно человѣка, руки котораго еще конвульсивно вздрагивают... Что он -- пытался бѣжать в самом дѣлѣ, или, увидя на троттуарѣ родное лицо, не удержал радостнаго шага в сторону?.. Или просто этот выстрѣл -- месть чекиста? Вѣдь фраза -- "убит при попыткѣ к бѣгству" -- покроет все.
    Из задних рядов к нам проталкивается подвижная фигура Митьки. За эти 4 года он вырос и возмужал. Черная копна волос разрослась еще больше, но лицо его словно сдѣлалось измятым и покрылось морщинами. Видно, пришлось видѣть невеселые дни... Мы радостно здороваемся, как старые друзья.
    -- Ну, спасибо, Митя, что выручили... А я уже думал сам себѣ "Вѣчную Память" пѣть, когда ваши ребята нас окружили...
    -- Это подходяще вышло, что я здѣсь очутился, -- сіяя, отозвался Митька. -- А то ребята освирѣпѣли... Шутка сказать -- так Ваньку-Пугача угробить... Он у нас вѣдь первым силачем считался...
    -- А почему это они вас послушали?
    -- А я у них вродѣ короля. В нашем дѣлѣ без дисциплины никак нельзя -- моментом засыпешься. Ну, а я -- старый урка. Почет имѣю. В Соловки уже по второй ѣду...
    -- Это послѣ Одесскаго пріюта?
    -- Ну, да... Я вѣдь оттуда разом сбѣжал, как, помните, Влад-Иваныча выставили. Буду я ихних комсомольцев слушать!.. Как же, нашли тоже дурака...
    -- А того комсомольца-оратора не встрѣчали? -- спросил я, вспомнив разсказ о мести Митьки.
    -- Как же... Как же! Встрѣчал! -- усмѣхнулся юноша. -- Помню... Вряд ли только он что помнит. Нечѣм помнить-то...
    -- С ума сошел, что ли? -- спросил Дима.
    -- Нѣт... Но уж ежели кирпич об голову разобьется, 293 то уж не только памяти, а и от головы-то мало что остается... А вы -- тоже скаут, как и дядя Боба?
    -- Да...
    -- Ну... Ну... Добрались, значит, и до вашей шатіи. Что-ж, там, в Соловках, кого хотишь, встрѣтишь...
    -- А вы там как очутились?
    -- Как? Да очень просто -- раз, два в тюрьму попал, а оттуда прямой путь в Соловки... Рецидивист, а по нашему -- старый уркан... Ну, да я недолго там был...
    -- Амнистія была?
    -- Амнистія? Ну, это только дураки в совѣтскія амнистіи вѣрят. Бумага все терпит. Я сам себя амнистировал.
    -- Как это?
    -- А так -- до острова меня так и не довезли. Я еще с Кеми смылся. Да, вот, не повезло -- опять по новой засыпался...
    -- Много дали?
    -- Да трояк. А вам?
    -- Пять лѣт.
    -- Ишь ты... За очки, значит, добавили... А вам?
    -- Три.
    -- Ну, что-ж, -- философски замѣтил Митя. -- Трудновато вам будет... Я уж вижу, что вы тут как какіе иностранцы. Вот, к примѣру, вы, вот -- вас тоже Дмитріем звать?
    -- Да.
    -- Тезки, значит... Да, так вот, вмѣшались вы за этого попа. В другой раз лучше и не думайте.
    -- Почему это?
    -- Да, вот, дядю Боба еще малость с пугаются. А вас-то живым манером на тот свѣт без пересадки пустят. Тут ребята аховые. Им и своя, и чужая жизнь -- копѣйка.
    -- Так, значит, молчать и смотрѣть, как старика грабят?
    -- А что-ж дѣлать-то? Жадные сволочи вездѣ есть. Мѣшай, не мѣшай -- все едино ограбят. Не один, так другой... Вездѣ теперь так. Развѣ только в Соловках? А тут слабым -- могила. Да и сильным-то, по совѣсти говоря, тоже не лучше. 294
    -- Почему это?
    -- А потому -- на них самую тяжелую работу в лагерѣ валят. Не дай Бог! Полгода еще от силы отработать можно, а потом либо в яму, либо инвалид... Могильное заведеніе... А у вас какія спеціальности?
    -- Я -- художник, -- отвѣтил Дима.
    -- Вот это -- дѣло, -- обрадовался Митька. -- Вид-то у вас щуплый. Вы на врачебной комиссіи в лагерѣ кашляйте и стоните побольше, что-б в слабосильные записали... А потом, значит, плакаты рисуйте... Знаете, которые вродѣ насмѣшки висят: Как это там?.. Да... "Коммунизм -- путь к счастью"... А то вот еще: "Труд без творчества есть рабство"... Карьеру сдѣлать можно!
    -- Противно это.
    -- Ну, а что-ж дѣлать то? Развѣ-ж лучше в болотѣ или лѣсу погибнуть? Вот сами увидите, какое там дѣло дѣлается, какое там "трудовое перевоспитаніе" идет. Ну, а у вас, дядя Боб, какая спеціальность?
    -- Да теперь врач.
    -- Избави вас Бог говорить про это, -- серьезно предупредил Митя. -- Живут-то врачи еще ничего -- сытнѣй и чище, чѣм другіе, но работа уж совсѣм каторжная. В гною, да в крови купаться придется. Люди с ума сходят. Лучше уж в канцелярію куда идите...
    -- Развѣ можно выбирать?
    -- Ну, первые мѣсяцы трудно будет. Но знакомых там, на Соловках, обязательно встрѣтите -- помогут. Тут такая, вот, помощь -- друг друга вытаскивать -- по нашему блату -- первое дѣло. Да потом вы этак, по одесски знаете: "а идише Копф" -- по жидовски. Изворачиваться нужно, ничего не сдѣлаешь...
    -- Ну, а вы сами-то как?
    -- Я-то? -- Старый безпризорник увѣренно усмѣхнулся. -- Мнѣ бы только до весны, да что-б на самый остров не угнали. А там -- пишите письма...
    -- Сбѣжите?
    -- Ясно, как самовар.
    -- И опять на воровство?
    -- А что-ж мнѣ больше дѣлать-то? -- с неожиданной грустью сказал Митя, -- Вот, я в Одессѣ думал со скаутами 295 пожить -- в люди выбиться. Да сами знаете, как с нашим братом обращаются. А теперь уже поздно. Засосало. Да и куда мнѣ идти? Эх, все равно, вся наша жизнь уже пропащая...
    Шедшій рядом солдат неожиданно крикнул:
    -- Эй, ты, шпана, иди на свое мѣсто, а то враз прикладом огрѣю!
    Митька мгновенно скользнул в задніе ряды этапа. Нѣсколько минут мы шли молча, думая о неприглядном будущем.
    -- Да, Диминуэндо, попались, видно, мы в передѣлку. Таким бывалым ребятам, как Митька, еще ничего, а нам туговато придется
    -- Ну, и что-ж? -- бодро откликнулся Дима. -- Бог даст, как-нибудь выкрутимся. ГПУ туда скаутов порядочно нагонит -- будем изворачиваться -- всѣ за одного, один за всѣх. Ладно! Бог не выдаст, ЧК не съѣст...

    Старые друзья

    Мы подходили к вокзалу, когда меня с троттуара кто-то окликнул. Уже смеркалось, и я не мог узнать человѣка, крикнувшаго мнѣ "дядя Боб!"
    Я привѣтственно махнул рукой в пространство и с медленно ползущим этапом пошел дальше.
    Когда мы уже грузились в товарные вагоны, я услышал звуки спорящих голосов. К нам подходил начальник конвоя и рядом с ним высокій человѣк в черном костюмѣ, с дамой под руку.
    -- Тов. Начальник! Вы не можете мнѣ отказать в этом, -- говорил незнакомец. -- Я только что прибыл с плаванья и завтра опять ухожу в море. Мнѣ нѣту времени бѣгать за разрѣшеніями. А это -- мой старый командир. Я ему должен 100 рублей. Не обращаться же мнѣ, в самом дѣлѣ, сейчас к Начгару27) или коменданту станціи только для этого пустяка.

    27 Начальник Гарнизона

    Начальник конвоя колебался. Но тут раздался знакомый голос:
    -- Ну, пожалуйста, товарищ Начальник! -- упрашивал 296 он. -- Развѣ командиры Красной Арміи отказывают в просьбѣ женщинам?
    Боже мой! Голос Оли!..
    -- Ну ладно, давайте, -- сдался конвоир. -- Только я сам передам.
    В это время мы подошли к станціонному фонарю, и при его свѣтѣ я узнал Володю в костюмѣ командира флота -- такого же стройного и с той же бравой выправкой. Рядом с ним стояла Оля.
    Начальник караула передал мнѣ деньги и, торопясь замять свой поступок, приказал немедленно лѣзть в вагон. Я махнул рукой, Володя отвѣтил тѣм же, и послѣдним моим впечатлѣніем были широко открытые голубые глаза Оли, из которых медленно текли слезы...

    Преддверіе ада

    Маленькій скалистый островок, болотистый и угрюмый, невдалекѣ от города Кемь, на Бѣлом морѣ. Два десятка деревянных бараков, оплетенных колючей проволокой. Это -- "Кемперпункт", самое проклятое мѣсто на всем земном шарѣ -- Кемскій Пересыльный Пункт, откуда заключенных развозят по всему "СЛОН'у" -- Соловецкому Лагерю Принудительных Работ Особаго Назначенія. А лагерь этот раскинулся от Петрозаводска до Мурманска. На самый остров Соловки попадают только особо опасные и важные преступники...28)
    И здѣсь, на Поповом островѣ, в Кемперпунктѣ наш этап начал отбывать свою каторжную работу.

    28 В эмиграціи есть не болѣе 5 человѣк, бывших на самом островѣ. Из них русскій офицер Седергольм пробыл на Соловках только нѣсколько мѣсяцев, потом был спасен финским правительством и умер в Финляндіи, помѣшавшись послѣ всего им испытаннаго. Он написал книгу "В разбойном Станѣ". Я прибыл в лагерь через мѣсяц послѣ его отъѣзда.
    Другой соловчанин -- генерал Зайцев был в мое время в Соловках, и я помню его. Он потом, послѣ конца срока бѣжал в Манчжурію, написал там книгу о Соловках, правдивость которой я подтверждаю, но его нервная система была уже настолько потрясена, что он скоро застрѣлился.

    Представьте себѣ работу изо дня в день, из ночи в ночь, без праздников и отдыха, на низком скалистом 297 берегу моря. Из этого моря нужно вытаскивать и складывать в штабеля мокрыя бревна, так называемые, баланы. Эти баланы, добытые в лѣсу силами заключенных, потом идут на экспорт. И не раз гдѣ-нибудь под корой бревна иностранцы находили слова мольбы о помощи, написанныя кровью рабов совѣтской страны. Против покупки таких бревен, цѣной которых реально является человѣческая жизнь, уже не раз протестовали люди, в погонѣ за наживой не потерявшія чувства жалости к человѣку...
    Может быть, "торговать можно и с каннибалами"... Может быть, и можно... Но можно ли покупать у них человѣческіе черепа для подсвѣчников -- я не знаю.
    И можно ли покупать бревна, пропитанныя потом, кровью и слезами рабов ОГПУ -- я тоже не знаю. Велика гибкость современной человѣческой морали! И все-таки, как радостно, когда не умолкают голоса, протестующіе во имя гуманности против поддержки т а к о й  т о р г о в л и не с каннибалами, а с палачами...
    Я не только видѣл, но и на себѣ испытал всю безчеловѣчность эксплоатаціи человѣческаго труда тѣх милліонов заключенных, которых совѣтская власть бросила в лагеря, как "классовых врагов".
    Изо дня в день не по 8, а по 14, по 16 часов в сутки, голодными и замерзающими, работали мы поздней осенью в ледяной водѣ Бѣлаго моря. В ботинках и легких брюках по колѣно в водѣ я часами вытаскивал багром из воды мокрыя бревна и, уходя в нетопленный барак, на себѣ самом сушил мокрую обувь и одежду...
    И за эту работу мы получали фунт хлѣба, тарелку каши (стакан, полтора) утром и миску рыбнаго супа днем...
    Мнѣ страшно вспомнить этот період... Однажды, когда пришлось ликвидировать какой-то прорыв в снабженіи бревнами, я проработал под угрозой штыков без отдыха и сна т р и д ц а т ь  в о с е м ь  ч а с о в подряд..
    Я выжил, благодаря своему крѣпкому организму, закаленному спортом, но потерял почти все свое зрѣніе... А сколько болѣе слабых людей и погибло, и гибнет теперь во всѣх уголках Россіи, изнемогая в нечеловѣческих условіях совѣтских каторжных работ?.. 298

    То, чего лучше никогда не видѣть человѣческому глазу

    Однажды, послѣ утомительнаго дня работы, нашу группу вели под конвоем обратно в барак. У ворот лагернаго пункта задержка -- там принимают очередной этап: сотни двѣ оборванных грязных людей. По их виду замѣтно, что они прибыли не из тюрьмы: оттуда люди прибывают как-то немного чище и не такими измученными.
    Глядя на прибывших, которых поодиночкѣ впускали в ограду, я внезапно услышал радостный окрик:
    -- Дядя Боб -- неужели ты?
    Из толпы весело кивали мнѣ трое нижегородских скаутов, с которыми мнѣ довелось раза два-три встрѣчаться на волѣ. Несмотря на улыбающіяся лица, вид у них -- страшно истомленный. Обросшія, похудѣвшія лица, оборванная одежда, дырявые сапоги...
    -- Откуда это, ребята?
    -- С Кемь-Ухтинскаго тракта. Дорогу, браток, строили!
    Ну, тогда не удивительно, что этап имѣл такой плачевный вид. Работы по прокладкѣ шоссе через болота и скалы -- считались одними из труднѣйших в лагерѣ. Еще удивительно, что ребята остались на ногах и сохранили силы для смѣха и бодрости. Теплое чувство согрѣло сердце, когда я глядѣл на эти улыбающіяся мнѣ лица. Крѣпкая скаутская закваска! По Баден-Паулю, они и на этот, тяжелый и опасный, період жизни смотрѣли, как на момент суровой жизненной игры, жизненнаго спорта...
    Неразлучная тройка нижегородцев -- это скаут-масторское ядро извѣстной дружины "Арго", одной из наиболѣе ярких в исторіи русскаго скаутинга эпохи подполья. Силой событій эта дружина осталась совсѣм без взрослых руководителей и сформировалась в оригинальную, чисто демократическую семью, с выборным началом и принципом -- всѣ равны, и есть только первые среди равных.
    По всѣм отзывам, которые доходили до меня, и собственным наблюденіям, этот скаутскій коллектив прекрасно справлялся с работой и в самыя тяжелыя времена проявил удивительную спайку и мужество. 299
    Трое старших, которые теперь оборванными бродягами стояли передо мной, были арестованы в первые дни "выкорчевыванія скаутинга" и попали в лагерь раньше нас, "столичных преступников".
    Старшій по чину из них был мой тезка, Борис, живой худощавый паренек, экономист по образованію, прирожденный организатор и руководитель. Его ртутная энергія и жизнерадостность заражали всѣх, и хотя его ворчливо-добродушно поругивали и "непосѣдой", и "юлой", и "нашим несчастьем", и "горчичником", -- всѣ любили его искренно и горячо.
    Второй -- Юрій, студент, был юношей-мечтателем со спокойным мягким характ<е>ром, уступчивым в житейских мелочах, но твердым, как кремень, в вопросах чести и идеи.
    Третій -- Сема, техник-строитель, был старшим по возрасту среди нас. Это был молчаливый и медлительный еврей с характерным задумчиво-печальным взглядом. Сейчас, привѣтствуя меня, он улыбался, и эта трогательная полудѣтская открытая улыбка как-то удивительно преобразила его сумрачное лицо.
    Мы уже достаточно освоились с лагерной жизнью, и через часа два, в результатѣ нашего коллективнаго опыта, уже помѣщались в одном баракѣ и устраивались на верхних нарах, среди десятков других, таких же вшивых и грязных людей, как и мы.
    Но мы были вмѣстѣ, и эта радость скрашивала всю неприглядность окружающей обстановки. Были вытащены наши немудреные продовольственные запасы -- черный хлѣб и треска, достали воды и приступили к "пиру".
    -- Как ты здѣсь устроился? -- начал Борис, беря сухую треску за хвост и стукая ею по столбу "для мягкости".
    -- Да что-ж?... Уныло... Каждый день часов по 12, по 14 втыкать приходится... Попались мы в передѣлку, ребята.
    -- Ну, брат, это ничего!.. Вот на Кемь-Ухтѣ, -- вот там -- это да!.. Нам и раньше разсказывали, да мы вѣрить не хотѣли. А потом сами влипли...
    -- Да ты разскажи толком! -- попросил я, наливая теплой воды в старую консервную банку. 300
    -- Прежде всего, жизнь там прямо-таки доисторическая -- шалаши или навѣсы из вѣток. Внизу болото, сверху комары. Ѣда, сам знаешь, какая -- и без работы едва ноги волочишь. А тут такіе "уроки" -- прямо гроб: только здоровому сытому парню впору... Мы-то на первое время норму выполняли, часов этак в 10 -- в 12, хоть и трудно было. А потом и мы сдали, хотя сравнительно с другими и сытые были: и кое-какія деньжата были, и остатки посылок из дому. А потом, крутишь, крутишь лопатой часов 14 или 16 -- и никак -- сил нѣт...
    -- А работа там какая?
    -- Да работа, по существу, простая: копать длинные рвы по обѣим сторонам будущей дороги. Но копать, знаешь как? По колѣна в водѣ.
    -- То-то, я и вижу, что сапоги-то у вас разлѣзлись, -- сочувственно посмотрѣл я на торчащіе из сапог босые пальцы ног.
    -- Ну, брат, мы и сами-то разлѣзлись бы. Да, к счастью, нас скоро по канцелярскому дѣлу забрали работать. Сему -- десятником, а он нас счетчиками устроил. Грамотных-то почти нѣт. Больше все крестьяне. А если-б не это -- мы оттуда живыми то, вѣроятно, и не ушли.
    -- Неужели норма так трудна?
    -- Нѣт, если бы кормежка, да платье, да сапоги -- то еще как-нибудь можно было бы работать. Но из тюрем всѣ истощенные прибыли, многіе в лаптях, да в рваньѣ. Паек -- только, только что-б не умереть. Кругом вода, болото... От комаров всѣ опухли... А пока нормы не выполнишь -- торчи на работѣ, хоть умри. Да еще хлѣба не дадут... Ну, вот, и торчит парень часов 16. А на слѣдующій день -- пожалуйте -- опять такая же норма... Откуда же сил взять?.. Ну, и валятся, как мухи... Вѣдь всѣ без сил, истощенные, больные... Цынготных -- уйма...
    Да, так вот, продвигается партія вперед, а сзади ослабѣвшіе и больные так вповалку на землѣ и остаются. Может, их подбирали потом, но я не видѣл... Что-то не вѣрится... А к нам все новыя и новыя пополненія идут: одни, значит, в могилу, а другіе на смѣну.
    Вот там, брат, мы поняли, что дѣйствительно значит -- "жизнь копѣйка". Там, что конвой ВОХР'a захочет, 301 -- все сдѣлает. Сколько людей там перестрѣляли! Не раз было -- повздорит кто с чекистом, а на слѣдующій день его уже и нѣт. Оказывается, "убит при попыткѣ к бѣгству"... Да это что -- вот пусть тебѣ Сема разскажет, как там с "отказчиками" поступают. Он видѣл больше нас...
    Губы Семы болѣзненно искривились, и он не сразу начал:
    -- Эх, ребята, лучше бы и не разсказывать, не трогать наболѣвшаго. Прямо не вѣрится самому, что такая гнусность на свѣтѣ дѣлается...
    -- Вот посмотри, Борис, -- он нагнул голову. -- Видишь?
    На висках были сѣдыя пряди, рѣзко замѣтныя на его черных кудрях...
    -- Это, вот, слѣды пережитаго. Не дай Бог никому такое видѣть. Помню, раз идем мы на работу -- часов 5 утра было. А как раз наканунѣ какой то черкес, они вѣдь народ горячій, отказался от работы, да еще в морду кому-то дал, охраннику, что ли: "Бей меня на мѣстѣ, -- кричит, -- не могу больше! Палачи, мерзавцы". Ну, словом, сам можешь понять, что измученный, доведенный до отчаянія человѣк может кричать... Увели его вечером. А утром, идем мы, значит, свѣтло было уже. Смотрим -- стоит кто-то у дерева, согнувшись. Мы хотѣли было подойти, да вохровцы кричат: "Не подходи близко -- стрѣлять будем!"
    Приглядѣлись мы -- Боже мой! -- а это наш черкес, привязанный к дереву... Сперва показалось нам, что он одѣт, а потом смотрим, а он голый, только весь черный от слоя комаров... Распух. Лица уже почти узнать нельзя было...
    Страшно всѣм стало. Отшатнулись мы. Думали, что он мертвый, да только глядим, а у него колѣно еще вздрагивает... Жив...
    А конвоиры кричат:
    "Гляди получше! Так со всѣми отказчиками будет... Мы вас, сволочей, научим, как работать"...
    Сема замолчал, и щека его нервно задергалась.
    -- А потом еще хуже пришлось увидѣть, -- тихо, как 302 бы выдавливая из себя слова, продолжал он. -- Один там паренек сбѣжать вздумал, живой, смѣлый был... Думал, видно, до желѣзной дороги добраться, а потом как-нибудь в Питер. Да болота там вездѣ топкія, только по нѣкоторым тропинкам пройти и можно. А на них охрана с собаками. Псы -- как телята, спеціально на заключенных тренированные, чтобы бѣглецов ловить... Поймали, очевидно... И, вот, тоже мы наткнулись. Думали, нечаянно, а потом догадались -- конвой нарочно привел -- посмотрите, мол, на бѣгунка... Знаешь, в лѣсу муравейники большіе -- с метр вышиной? Так парня этого раздѣли и привязали к дереву так, чтобы он ногами в муравейникѣ стоял... Умирать буду, а этой картины не забуду.
    Голос Семы дрогнул, и он опять прервал свой разсказ.
    -- Мертвый он уже был, -- шепотом закончил он. -- Муравьи мясо разъѣли... Кровь запеклась... Страшно вспомнить. Со многими обморок был... Да что -- прикладами в чувство привели... Помню, как пришли мы в шалаш -- никто ни ѣсть, ни спать не мог. Только то здѣсь, то там трясутся от истерик...
    Мы замолчали. В синем туманѣ барака едва мигал маленькій огонек керосиновой лампочки. Нѣсколько сот усталых людей вповалку лежали на нарах в тяжелом снѣ, чтобы завтра чуть свѣть опять выйти на свою каторжную работу. И так -- изо дня в день...
    Скольким из них суждено лечь в сырую землю далекаго сѣвера, так и не дождавшись желанной воли?
    Ни ѣсть, ни спать не хотѣлось. Перед мысленным взором каждаго из нас проходили мрачныя перспективы нѣскольких лѣт такой жизни...

    На остров

    Но вот, наконец, наступила желанная минута, когда меня вызвали для отправки на Соловецкій остров. Перспективы и там были нерадостныя, но все-таки там, вѣроятно, можно было найти друзей и что то строить в расчет на длительное пребываніе. Поэтому в Соловки я ѣхал в надеждѣ на что-то новое и лучшее... 303
    Послѣ утомительнаго морского пути и качки, на горизонт показалась длинная темная линія острова. И, странное дѣло, казалось, что я ѣду "домой", туда, гдѣ -- хочешь, не хочешь -- придется пробыть нѣсколько лѣт...
    Все ближе. Наконец, при свѣтѣ догорающаго ноябрьскаго дня показались купола и башни Соловецкаго монастыря.
    Под лучами блѣднаго сѣвернаго солнца все яснѣе вырисовывались высокія колокольни уже без крестов, своеобразной архитектуры громадные старинные соборы с потрескавшимися стѣнками, башни кремлевской стѣны и вот, наконец, и она сама -- могучая стѣна-крѣпость, сложенная из гигантских валунов.
    На берегу, около Кремля пріютилось нѣсколько зданій, а весь горизонт вокруг был покрыт печальным темным сѣверным лѣсом.
    Былое величіе святой обители и страшная современная слава острова, красота самаго монастыря и суровая скудость природы, мягкое спокойствіе нѣжно-опаловых тонов высокаго полярнаго неба и комок горя и страданій, клокочущій около меня, -- всѣ эти контрасты путали мысль и давили на душу... 304

    Глава V

    Соловки

       "... знай, что больше не блѣднѣют
       Люди, видѣвшіе Соловки".
    (Из стихотворенія)

    Полярный монастырь

    Давно, давно, ровно 5 вѣков тому назад, трое бѣдных монахов, отчаявшихся найти покой и уединеніе среди жестоких войн и волненій того времени, прибыли, в поисках новых мѣст для молитвы и одиночества, на суровые, негостепріимные берега Бѣлаго моря.
    Там они узнали от мѣстных рыбаков, что далеко на сѣверѣ, в открытом морѣ лежит пустынный, скалистый остров, на который еще не ступала человѣческая нога. И вот туда, на этот остров, направили свои утлые челны монахи-подвижники. Там в 1437 году среди диких скал, мшистых болот и мохнатых елей возник первый "скит" -- первая бревенчатая часовенка -- прообраз будущаго могучаго и славнаго монастыря.
    Из вѣка в вѣк в этот монастырь стекались люди, жаждавшіе вдали от суеты и грѣха міра, в постоянном трудѣ и молитвѣ, среди суровой сѣверной природы найти душевный покой и стать ближе к Престолу Всевышняго.
    Проходили вѣка, смѣнялись Цари и Императоры, кровавыя волны жестоких войн прокатывались по странѣ, періоды цвѣтущаго мира и періоды военных гроз шли своей недоступной объясненію чередой, росли дѣти, уходили в вѣчный покой старики, люди смѣялись и плакали, рождались и умирали, богатѣли и бѣднѣли, любили и горевали, наслаждались жизнью и проклинали ее, а на далеком сѣверѣ, вдали от мірских бурь и страстей, рос и крѣп особый мір -- мір монастырскаго братства, спаяннаго глубокой вѣрой в Бога и в то, что покой и спасеніе смятенной человѣческой души возможны только в одиночествѣ, молитвѣ, постѣ и работѣ. 305
    В неустанном подвижническом трудѣ на заброшенном в полярном морѣ, бѣдном островкѣ росла и ширилась Святая Обитель -- Соловецкій Монастырь.
    И здѣсь люди умирали, но на их мѣсто приходили другіе -- такіе же простые, суровые и чистые душой. Строгія правила монастырской жизни, идея подвижничества вдали от сует міра, великая слава новой обители -- все это привлекало новые кадры вѣрующих и паломников со всѣх концов Русской земли.
    Сколько поколѣній монахов вложило свой незамѣтный труд в строительство монастыря и его славы? Сколько их спокойно спит в холодной землѣ сѣвера, честно и просто пройдя свой чистый жизненный путь?...
    Невдалекѣ от могучаго монастырскаго кремля, у опушки лѣса, около Святого озера лежит старое монастырское кладбище. Мѣсто упокоенія монахов давно уже осквернено новыми хозяевами -- большевиками. Разбита ограда, засорены могилы, сломаны и сожжены многіе кресты...
    Но и теперь еще видны строгіе ряды могильных холмов, да сохранились старинныя надписи на нѣкоторых ветхих, полуистлѣвших от времени крестах:
    ..."Смиренный инок Андроній. Потрудился в сей святой обители 76 лѣт"...
    ..."Смиренный инок Пимен. Потрудился в сей обители 95 лѣт"...
    Как нам, людям XX вѣка, вѣка аэропланов, радіо, междупланетных ракет, теорій Эйнштейна и Павлова, міровых войн и мірового безумія, как нам понять весь величественный и простой, трогательный и наивный мір души этих подвижников? У кого не звучат в душѣ нотки зависти по тому благодатному душевному спокойствію, с которым уходили эти старики в иной, невѣдомый и поэтому страшный для нас, мір?..
    Кто из нас, современников, изломанных и смятых грохочущим темпом жизни нашего вѣка, не преклонит мысленно колѣн перед чистой вѣрой и великим спокойствіем души этих монахов-христіан, ложившихся в гроб с радостной улыбкой и безмятежным сердцем... 306
    Пусть скептик и философ нашего вѣка снисходительно обронят небрежныя слова: "Взрослыя дѣти!"...
    Но я, перевоплощаясь в своем воображеніи в такого старика монаха, "потрудившагося в сей святой обители 95 лѣт" и, умирая, благостно взирающаго на купола родного монастыря, -- я смиренно склоняю свои колѣна и мятущуюся душу и молюсь:
    "Удостой и меня, о Господи, умереть с такой же спокойной душой, как умирали тысячи Твоих слуг в святом Соловецком монастырѣ"...

    Соловецкій остров равен по своему размѣру площади большого города. Діаметр его -- приблизительно 10-15 клм. Сердцем острова является кремль со своими старинными соборами.
    Когда смотришь на на кремлевскую стѣну, пятиугольником окаймившую монастырь, диву даешься: какіе великаны смогли сложить из гигантских валунов эти мощныя башни и эту стѣну в километр длиной?... С высоты этой массивной стѣны становится понятным, как в теченіе стольких вѣков монахи могли с презрѣніем смотрѣть на многочисленныя попытки многочисленных врагов взять монастырь силой.
    Помню, наш скаут -- нижегородец, Сема, техник-строитель, впервые увидав эту стѣну, покачал головой и сказал:
    -- Ну и ну... Вѣдь экую махину состряпали!... Чтобы ее пробить, ей-Богу, нужны тонны динамита или эскадра с 15-дюймовыми орудіями...
    И, дѣйствительно, Московскій кремль, при всей своей монументальности, кажется хрупкой скорлупкой по сравненію с массивностью соловецких стен... И исторія говорит, что монастырь вѣками был опорным пунктом Руси на крайнем сѣверѣ. Много раз у стѣн Кремля гремѣли вражескія пушки, много раз тѣсным кольцом смыкались вражескія силы, но монастырь только смѣялся над их аттаками, и его твердыня казалась несокрушимой.
    Для всей Россіи Соловецкій монастырь был не только крѣпостью, но и оплотом чистой вѣры и подвижничества. 307 Утомленные государственными трудами и тяготами, в стѣнах монастыря отдыхали цари и императоры. Много знаменитых русских людей на склонѣ лѣт уѣзжали в Соловки, чтобы умереть там, среди величественнаго покоя. Здѣсь окончил свои дни один из спасителей Руси в смутное время, Авраамій Палицын, здѣсь умер послѣдній гетман казачьей вольницы -- Сѣчи Запорожской. Здѣсь замаливал свои грѣхи легендарный атаман Кудеяр, имя котораго до сих пор прославляет народная пѣсня-былина:

    "...Сам Кудеяр в монастырь ушел,
    Богу и людям служить...
    Господу Богу помолимся,
    Древнюю быль возвѣстим...
    Так в Соловках нам разсказывал
    Инок святой Питирим..."

    За 500 лѣт неустанной работы монахи превратили скалистую, пустынную землю в образцовое хозяйство. Сѣть дорог покрыла остров. Многочисленныя озера были соединены каналами и шлюзами. У Кремля было устроено искусственное озеро, вода котораго наполняла док и давала источник энергіи для электростанціи. Собственное пароходство, желѣзная дорога, заводы и мастерскія, рыболовные промыслы и солеварни, образцовое молочное хозяйство -- вся эта картина процвѣтающего манашескаго труда издавна привлекала в монастырь многочисленных гостей.
    Богатые величественные соборы, десятки скромных часовен и скитов, разбросанных в самых глухих уголках острова, суровая красота и своеобразіе природы -- все это влекло к себѣ тысячи богомольцев со всѣх концов земли.
    И слава могучаго стариннаго монастыря гремѣла по всей Россіи.
    Но вот, в 1917 году вздрогнула вся страна от революціоннаго взрыва. Стремительно, как на экранѣ, замелькали событія. Зашатались вѣковые устои...
    Буря гражданских войн донеслась и до спокойных 308 берегов Бѣлаго моря. Разрушительная волна залила и великан-монастырь.
    Разстрѣляли, замучили в тюрьмах и ссылках монахов, разгромили, ограбили и осквернили церкви, разрушили хозяйство, и на нѣсколько лѣт обезлюдѣл остров, словно и не было никогда пяти вѣков славы и величія...
    В 1923 году вспомнили в кабинетах ВЧК о монастырѣ... Но уж лучше бы не вспоминали!...
    Из мѣста молитвы и покоя монастырь сдѣлали концентраціонным лагерем -- мѣстом заключенія тысяч и тысяч "классовых врагов" совѣтской власти. Соловки превратились в "остров пыток и смерти"...
    Кровь жертв краснаго террора окропила мирныя могилы монахов-подвижников...

    Не имѣй 100 рублей, а имѣй 100 друзей

    "Вѣрь мнѣ, мальчик, что когда все вокруг тебя кажется совсѣм уж мрачным -- вѣрный знак, что счастье повернуло на твою дорогу. Будь только тверд, спокоен и добр, и непременно случится что-нибудь, что приведет снова все в порядок.
    Э. Сетон-Томсон

    Громадный полутемный собор. Массивныя его стѣны, сходясь, поднимаются вверх и там исчезают во мракѣ. На этих стѣнах еще сохранились пятнами слѣды икон стариннаго письма... Алтарь, иконостас и все убранство этого стариннаго величественнаго собора уже давно разхищено.
    На всей площади пола идут длинныя деревянныя лежанки, заполненныя пестрым мѣсивом людей. Здѣсь никак не меньше 500-600 человѣк. Нѣсколько маленьких дымящихся печурок с длинными тонкими трубами тѣсно облеплены сушащимися людьми. Едва мерцают нѣсколько электрических лампочек, оставляя всю эту безотрадную картину в сѣрой полутьмѣ...
    Когда меня поздно вечером привели в этот собор, мнѣ показалось на мгновенье, что вся эта человѣческая 309 масса -- не люди, а клубок сѣрых грязных червей, копошащихся на падали... Впечатлѣніе было настолько жутким, что невольная дрожь пробѣжала по тѣлу...
    Поужинав кусочком чернаго хлѣба, я втиснулся на грязныя доски, между спящими тѣлами и задремал.
    Утром всѣх нас выстроили "для развода" на работы. Пришел "нарядчик", высокій, прямо держащійся человѣк с военной выправкой.
    Он быстро отсчитал группы:
    -- 30 человѣк -- дрова пилить... 40 -- на кирпичный завод. 80 -- чистка помойных ям. 50 -- на погрузку бревен и т. д.
    -- А вы, моряк, станьте в сторону, -- бросил он мнѣ, и уголки его губ чуть улыбнулись. Назначенныя группы под конвоем ушли.
    Нарядчик кивнул мнѣ головой и пошел к выходу.
    -- Этот -- со мной по требованію командира полка, -- бросил он часовому, и мы вышли из собора.
    -- Что, т. Солоневич, не понравилось? -- неожиданно спросил он меня во дворѣ Кремля. Я удивленно оглянулся на него.
    -- Вы меня знаете?
    -- Ну как же... Тут цѣлый военный совѣт собрался, чтобы вас выцарапать... Вот сейчас всѣх друзей встрѣтите... Как это говорится: без блата не до порога, а с блатом хоть за Бѣлое море...
    Дѣйствительно, в Отдѣлѣ Труда меня окружили знакомыя лица: тут были и Дима, и Вася, и Серж, и нѣсколько морских офицеров, с которыми я плавал в Черном морѣ.
    -- Не имѣй 100 рублей, а имѣй 100 друзей, -- шутливо сказал Серж, сердечно пожимая мнѣ руку. -- Мы тут уже обдумали твою карьеру. Насчет врачебнаго дѣла -- а ну его к чорту, сгніешь там... Ты стрѣлковое дѣло понимаешь?
    -- Есть грѣх.
    -- Тиры можешь строить?
    -- Могу.
    -- Ну, вот, и ладно. Тут чекистскій полк себѣ тир строит. Тебя туда и направят.
    -- А что я там дѣлать буду? 310
    -- Пока рабочим. А дальше, как говорят, "по способности". Комбинируй там, что сможешь, проявляй иниціативу и пока осматривайся... Из собора мы тебя на днях переведем.
    -- Да тут цѣлый заговор в мою пользу!
    -- Иначе тут нельзя. Мы тебѣ -- а ты нам. Великій закон блата. Иначе тут всѣ голову сложим. Ну, пока... В добрый час...

    Примѣненіе к каторжной мѣстности

    -- "Смирно!"...
    Мы оторвались от копанья вала и вытянулись. К строящемуся тиру подходил командир чекистскаго полка, низкій коренастый человѣк, с суровым жестким лицом и щетинистыми усами, типичный унтер-офицер старой арміи. Он недовольно махнул рукой, и заключенные взялись за лопаты.
    Хмурые глаза чекиста остановились на мнѣ, одѣтом в форму командира морского флота.
    -- Вы кто такой? -- рѣзко спросил он.
    -- Моряк, т. командир.
    -- Откуда?
    -- Из штаба флота из Москвы. Раньше в Черноморском флотѣ плавал.
    -- Т-а-а-а-к. Вы, как военный, стрѣлковое дѣло, вѣроятно, понимаете?
    -- Понимаю. Имѣю званіе снайпера и инструктора по стрѣлковому дѣлу. Приходилось и тиры строить.
    -- Ах, вот как? Ну-ка, пойдемте со мной...
    Мы обошли мѣсто строющагося тира, и я дал свои соображенія относительно его устройства.
    -- Падающія мишени? -- с интересом переспросил командир. -- Это дѣло. А вы беретесь это устроить?
    -- Конечно. Я бы даже сказал, что мѣстность позволяет устроить здѣсь не только тир, но и спорт-городок, футбольную площадку, водную станцію на озерѣ и ряд физкультурных развлеченій. Для красноармейцев и вольнонаемных лагеря это было бы и интересным, и полезным занятіем. Да и потом, это для лагеря по-ка-за-тель-но вообще...
    Угрюмый чекист внимательно посмотрѣл на меня. 311
    -- Это вѣрно... А вы, кстати, за что сидите?
    -- За контр-революцію.
    -- Ну, да, да. Это-то ясно. Такіе люди... А за что именно?
    -- За старую принадлежность к скаутской организаціи.
    -- Та-а-а-ак... -- Чекист усмѣхнулся. -- А сколько?
    -- Пять.
    -- Угу. Ну, мы посмотрим. Собственно, каэров мы не можем подпускать к нашим красноармейцам, но я просмотрю ваше дѣло. А пока напишите-ка мнѣ доклад обо всем проэктѣ.
    -- Товарищ командир, я в соборѣ живу. Там не только писать, но и дышать трудно...
    -- Ну, это пустяк. Доложите Завотдѣлом труда, что я приказал перевести вас в нормальныя условія. Завтра в 12 придите доложить.
    -- Есть...

    Совѣтская халтура

    Так была создана на Соловках спорт-станція. Разумѣется, ни о какой серьезной постановкѣ спорта среди заключенных и рѣчи не поднималось, но станція была нужна для чекистов и, главное, являлась прекрасным рекламным штрихом в общей картинѣ СЛОН'а.
    Когда в 1927 году Соловки были увѣковѣчены на кино-пленкѣ, наша спорт-станція фигурировала в качествѣ чуть ли не главнаго довода в доказательствах "счастливой жизни" заключенных.
    Под видом заключенных подобранные красноармейцы демонстрировали "с радостной улыбкой" упражненія и игры; площадки были окаймлены тысячами согнанных зрителей. Потом кино-объектив заснял всѣ красоты и историческія достопримѣчательности острова, "полныя энтузіазма и высокой производительности труда" лагерныя работы, счастливыя сытыя лица хорошо одѣтых заключенных (тоже переодѣтых красноармейцев и чекистов), и когда мнѣ через нѣсколько лѣт в Сибири довелось увидѣть этот фильм, -- я должен сознаться, что 312 впечатлѣніе от него оставалось прекрасное: курорт, а не лагерь...
    Голодных лиц, истощенных, полураздѣтых людей и ям с трупами видно, конечно, не было...
    В тоскливую жизнь лагернаго кремля спорт-станція вносила свою капельку радости: в праздник усталые люди приходили сыграть в городки или просто поговорить друг с другом, не боясь на открытом воздухѣ вездѣсущих шпіонских ушей, а зимой -- отдохнуть от гама, скученности и спертаго воздуха своих общежитій. Спортом занимались почти исключительно одни красноармейцы, что не помѣшало мнѣ для укрѣпленія своего положенія написать цѣлый совѣтскій "научный труд": "Физическая культура, как метод пенитенціаріи". В нем я доказывал, что совѣтская физкультура в лагерѣ перековывает анархистскіе инстинкты уголовника и злобную враждебность контр-революціонера в свѣтлый тип соціалистическаго строителя, с соотвѣтствующим энтузіазмом, жертвенностью, дисциплиной, коллективным духом и другими необходимыми совѣтскому гражданину качествами. Этот мой доклад был торжественно встрѣчен начальством и напечатан в научном журналѣ "Криминологическій Вѣстник".
    Я пріобрѣл репутацію "научнаго работника с совѣтской точкой зрѣнія"...

    Человѣк, осѣдлавшій Соловки29)

    -- Товарищ Завѣдующій! Не хотите ли поглядѣть, как человѣк полетит?
    -- Куда полетит?
    -- Да вниз, с колокольни. Идите скорѣе!
    Я вышел из нашего сарая, гордо именовавшагося "спорт-станціей". Рабочіе собрались в кучку и с интересом смотрѣли, как на высоком шпилѣ центральная собора карабкалась маленькая человѣческая фигурка.
    -- Что ему там нужно?

    29 Этот эпизод послужил темой повѣсти "Тайна Монастыря". Здѣсь он изложен так, как это было в реальности, только предполагаемое мѣсто клада законспир<ир>овано, чтобы не дать слѣда чекистам, которые и без того будут тщательно изучать каждую строчку этой книги.

    313

    -- А это, т. Завѣдующій, -- объяснил мнѣ Грищук, староста нашей рабочей артели, худенькій полѣсскій мужичек, -- это намедни ночью вѣтром флаг сорвало. Так вот, и полѣзли, значит, новый чеплять...
    -- Пол-срока обѣщали скинуть за это, -- объяснил другой рабочій. -- Б-р-р... Я бы ни в жисть не согласился. Себѣ дороже стоит. Как шмякнешься оттеда -- хоронить нечего будет.
    Мой соловецкій пропуск, вывезенный подпольно из СССР в 1932 г.

    Фигурка медленно подвигалась вверх. С берега нашего Святого озера кремль представлялся каким-то 314 грузным массивом, над которым возвышались купола церквей. Остроконечный шпиль, на котором вчера еще развевался красный флаг, высоко царил над всѣм кремлем. Наиболѣе зоркіе глаза передавали мнѣ, полуслѣпому человѣку, подробности подвига.
    -- Он гвозди в щели бьет и по им лѣзет... Молодец!..
    -- А с поясу веревка вниз висит...
    -- А для чего это? Что бы не упал?
    -- Эх, ты, -- презрительно отозвался Грищук... -- Умныя у тебя башка, да только дураку досталась. Чего-ж ему флаг с собой-то тащить? По веревкѣ, видать, флаг этот и наверх и потянет...
    Скоро маленькая фигурка добралась до острія шпиля и махнула рукой. Снизу к нему пополз флагшток с полотнищем флага.
    А еще через час свѣжій вѣтер развевал над кремлем новый красный флаг.
    -- Если кто из вас, ребята, узнает фамилію этого парня, который лазил, -- скажите мнѣ, -- попросил я рабочих.
    Вечером мнѣ доложили: смѣльчак, влѣзшій на шпиль, был мой старый знакомец -- Митька из Одессы...

    Тайна монастыря

    Я знал, что Митькѣ не удалось на этот раз "смыться" из Кеми. Его, как раз уже бѣжавшаго, сразу же послали на остров, откуда побѣг был невозможен. Там он, как человѣк бывалый и "король", мигом устроился на кухнѣ и не унывал. Что же понесло его на шпиль собора?
    Утром мы с Димой, проходя мимо кремля, встрѣтили нашего героя, важно шествовавшаго в величіи своей славы. -- "Человѣк, осѣдлавшій Соловки" -- шутка сказать!..
    Увидѣв нас, Митька мигом сбросил свой важный вид и радостно, по пріятельски поздоровался.
    -- Что это вам, Митя, взбрело в умна собор лѣзть? Жизнь, что ли, надоѣла, или красный флаг вездѣ захотѣлось увидѣть?
    -- Да, ну его к чорту, красный флаг этот!.. Осточертѣл он мнѣ!.. А насчет собора -- дѣло иное. Во первых, 315 полтора года скинули и опять же -- слава... Да, кромѣ того, у меня "особыя политическія соображенія" были! -- с самым таинственным видом подчеркнул он.
    Мы разсмѣялись.
    -- Ну, ну... Какія же это особыя соображенія? -- с шутливым интересом спросил Дима.
    -- Да, дѣло-то, ей Богу, не шуточное! -- серьезно отвѣтит Митя. И оглянувшись по сторонам, он таинственным шепотом добавил: -- Если хотите, разскажу. Вам-то я вѣрю. А дѣло аховое!..
    Мы отошли в сторонку и присѣли на камни. Митя помолчал с минуту и начал.
    -- Ладно... Так такое дѣло, значит. Вы, дядя Боб, конечно, слыхали, что монастырь этот только в 1920 году бы занят красными. Так что монахи уже раньше успѣли узнать, что им скоро крышка. Ну, а вы сами, небось, читали: монастырь-то богатѣющій был... Шутки сказать -- 500 лѣт копили... Ну, а вы гдѣ слухом слыхали, что-б отсюда деньги, да сокровища реквизнули? А? Нѣт? Ну, вот, и я тоже не слыхал, хоть у всѣх разспрашивал... Тут, знаете, нѣсколько монахов осталось, не схотѣли на материк ѣхать, отсюда вытряхаться. Сказали -- здѣсь нас разстрѣливай... Ну, которых шлепнули, а которых и оставили, как спецов по рыбной ловлѣ... Ну, я и у них спрашивал. Никто не слыхивал, что-б кто из красных деньги получил... Так что-ж это все значит? Ясно -- деньги здѣсь спрятаны. Вѣрно?
    Щеки Митьки разгорѣлись, и глаза блестѣли из под спутанных черных кудрей.
    -- Ну, вот, значит, меня и заѣло, -- продолжал он, все понижая голос. -- Раз клад здѣсь, так почему мнѣ, елки палки, не попытаться найти его? А? Я и туда, и сюда... Один монах мнѣ совсѣм другом стал. Я к нему, значит, и присосался. А тут, знаете, в Савватевском скиту, на краю острова, еще два схимника живут. Обоим вмѣстѣ лѣт что-то под 300. Оставлены помирать. Да их тронуть уж нельзя -- разсыплются по дорогѣ. Я, значит, и удумал, что у них узнать... Со мной, щенком, они, ясно, разговаривать не станут, а монаху, может, что и скажут... А мой пріятель-то -- простой парень... Он как-то и спросил в подходящую минуту насчет клада. А старикан-то тот, 316 схимник-то, поднял этак голову к верху, ткнул пальцем в небо и сказал: "Высоко сокровище наше"... И больше ни хрѣна, старый хрыч, не сказал!..
    Мы невольно разсмѣялись. Митька присоединился к нашему смѣху, но потом дѣловито продолжал:
    -- Тут смѣшки, али нѣт, а может, этот старикан что и вправду сказал. Говорят, что всѣ они, попы эти, загадками объясняться любят. Вот я и задумался... А может, он, чорт старый, про колокольню этую говорил... "Высоко сокровище наше"... Внизу-то чекисты все поразрушили, пораскрали. А наверх-то кто догадается взлѣзть?.. Да, так вот, когда объявили желающаго флаг ставить, так я -- тут как тут... Вот он -- я...
    -- Ну, и как, что-нибудь разнюхал? -- с живым интересом спросил Дима.
    Митя помолчал секунду и потом утвердительно кивнул головой.
    -- Был грѣх. Подозрѣніе есть крѣпкое. В одном там мѣстечкѣ извнутри цемент новый меж камней, а собор-то, почитай, с сотворенія міра стоит... Словом, я туда еще полѣзу... Ходы всѣ уже высмотрѣл...
    -- А зачѣм тебѣ это нужно?
    -- Как это зачѣм? -- опѣшил Митя. -- А клад-то?
    -- А клад тебѣ зачѣм?
    -- Вот, чудак! Как это зачѣм? Я и вас хотѣл в долю взять. Всѣм, Бог даст, хватит... А я вас, скаутов, ей Богу люблю... Хорошіе вы ребята, царствіе вам небесное...
    -- Спасибо на добром словѣ, Митя! -- Дима похлопал безпризорника по плечу. -- Но вот, скажи мнѣ -- найдешь ты клад -- что ты с ним думаешь дѣлать? Если скажешь ГПУ...
    -- Ну, вот еще!.. Чорта с два... Им-то -- а ни пол-копѣйки...
    -- Ну, а сам-то развѣ сможешь забрать его?
    -- Сам? -- Митя задумался. -- Теперь-то навряд... А потом...
    -- Когда это "потом"?
    -- Да вот, когда красных не будет.
    -- А когда их не будет?
    -- А я знаю? Не вѣк же им нашу жизнь портить-то? Сами не сдохнут, так их пришибут... 317
    -- Ну, ладно... Но если не будет красных, то вѣдь монастырь опять будет существовать. А деньги-то вѣдь эти не твои?
    -- А чьи?
    -- Монашескія... Монахи спрятали их и теперь, вѣроятно, секрет передают от одного к другому. Дѣло пахнет не находкой стараго клада, а кражей спрятанных монастырских денег... Вѣрно?
    -- Да, нехорошо, Митя, что-то выходит. Да и потом, ты только наведешь чекистов на слѣд клада. Тебя разстрѣляют, а деньги пойдут просто в ГПУ. Только и всего.
    Митя задумался, и морщины избороздили его лоб.
    -- Так-то оно так... Так вы, видно, в долю не хотите идти?
    -- Совѣсть не позволяет у монахов деньги грабить.
    -- Гм... гм... пожалуй, что оно и вѣрно... Кошелек спереть или там пальто -- это, признаться, для меня нипочем. Чѣм я виноват в такой жизни?.. Надо же мнѣ тоже что-нибудь жрать?.. А вот монашеское, -- вродѣ как святое... Вот так заковыка... Ну, да ладно, -- внезапно оживился он. -- Здорово уж все это интересно... Меня вѣдь не так сокровища интересуют, как тайна этая... Тут и со слитком золота с голоду сдохнуть можно... Попробую все-таки провѣрить, а там будет видно. Я вѣдь все-таки не совсѣм сволочь, ей Богу...
    И с успокоенным лицом Митя исчез в кремлевских воротах.

    Патруль имени царя Соломона

    Передо мной записка:
    -- "Борис. Зайди, пожалуйста, к Ленѣ; он что-то заболѣл. Погляди, как там и что. Лучше мы сами его поставим на ноги, чѣм класть в лазарет. Серж".
    Я прекрасно понимаю, почему Серж против того, чтобы Леню перевезти в лазарет. Там столько больных, лежащих вповалку, гдѣ только есть кусочек свободнаго мѣста, что каждый стремится отлежаться "дома", какой бы этот "дом" ни был. 318
    Я взял свою нехитрую аптечку и направился к Ленѣ.
    В нѣскольких километрах от кремля -- 2-3 маленьких домика, -- какой-то старый "скит". Там нѣсколько старых профессоров заключенных, оборванных и голодных, изучают флору и фауну острова. Перед учеными теперь поставлена задача: изучить вопрос -- могут ли бѣломорскія водоросли дать іод?
    На Соловках их рѣшенія ждут с трепетом. Неужели это рѣшеніе будет положительным? Избави Бог! Это будет обозначать, что тысячи несчастных заключенных будут замерзать в ледяной водѣ Бѣлаго моря в поисках этих "іодоносных водорослей." И капля іоду будет стоить капли человѣческой крови...
    К этим профессорам в помощники мы пристроили нашего скаута Леню, 16-лѣтняго мальчика, сорваннаго со школьной скамьи и брошеннаго на каторгу. Леня еще так юн и так похож на дѣвушку своим розовым и нѣжным лицом, что не раз, когда он был в пальто, нас задерживали чекисты за "нелегальное свиданіе", принимая его за женщину (такія встрѣчи караются нѣсколькими недѣлями карцера).
    Леня вырван из счастливой дружной семьи, привезен к нам из Крыма, и в его сердцѣ еще так много дѣтскаго любопытства и дружелюбія, как у щенка, ко всему окружающему, что его любят всѣ, даже грубые чекисты. Когда я вижу его молодое славное лицо, я всегда вспоминаю слова поэта, сказанныя как-будто как раз о Ленѣ в теперешнем періодѣ его жизни:
    "В тѣ дни, когда мнѣ были новы всѣ впечатлѣнья бытія..."
    Жизнь не только не сломала, но даже и не согнула его. Он еще не может осознать всего ужаса окружающаго, и для нас всѣх, напряженных и настороженных, его ясные восторженные глаза и открытая всѣм, чистая душа -- отдых и радость... И его, этого мальчика, сочли опасным преступником и приговорили к 3 годам каторжных работ?..
    Леня, вмѣстѣ с другим скаутом, москвичом Ваней, метеорологом по спеціальности, живет в маленькой комнатѣ рядом с профессорами. Вся эта "біологическая станція" -- маленькій мірок, живущій, как и всѣ, впроголодь, 319 но оторванный территоріально от кремля, с его атмосферой произвола и гнета.
    Тревожное лицо Вани, стоявшаго у постели больного мальчика, прояснилось при моем появленіи.
    -- Ленич, голуба, что это с тобой?
    -- Да вот умирать собрался, дядя Боб, -- слабым голосом отвѣтил мальчик, протягивая мнѣ свою горячую руку. Лицо его пылало и губы потрескались от жара.
    Оказывается, біологической станціи было дано какое-то срочное заданіе, достать какіе-то рѣдкіе сорта водорослей. Дни были морозные и вѣтреные, и ребята рѣшили освободить от этой обязанности стариков-профессоров и произвести развѣдку самим. В тяжелой работѣ, пробивая во льду отверстія, они, видимо, разгорячились не в мѣру и простудились. Ваня, как болѣе взрослый и крѣпкій отдѣлался кашлем, а Леня слег.
    -- Ничего, Ленич, -- успокоил я его послѣ осмотра. -- До свадьбы навѣрняка выздоровѣешь. Хотя больше 100 лѣт и не проживешь. Вот тебѣ, Ваня, рецепт, передай его Васѣ, он там в санчасти санитаром, он достанет по блату, что нужно.
    В комнатку к нам вошел сѣдой, как лунь, высокій старик -- завѣдующій метеорологической станціей, профессор Кривош-Ниманич.
    Его спеціальностью была филологія. Он в совершенствѣ знал 18 языков и был выдающимся спеціалистом по всяким шифрам. Но он отказался работать для ГПУ и очутился на Соловках с приговором в 10 лѣт. Слишком много он знал, чтобы его оставить на свободѣ...
    -- Ну, как наш болящій? -- ласково спросил он, здороваясь со мной. -- Так, так... -- качнул он головой, выслушав мой діагноз. -- Понятно... Откуда, кстати, у вас такія медицинскія знанія?
    -- Да вот, таскался по бѣлу-свѣту -- набрался осколков всяких знаній...
    Старик пристально посмотрѣл на меня и улыбнулся.
    -- Угу... Я понимаю... В санчасти очень неуютно, что и говорить... Ну что-ж, лѣчите его здѣсь. Как-нибудь соединенными усиліями выходим мальчика. Так заразнаго, по вашему мнѣнію, ничего?
    -- Пока данных за это нѣт. 320
    -- Я вѣдь спрашиваю это не потому, чтобы Леню в лазарет класть... Этого-то мы, во всяком случаѣ, не сдѣлаем... Но режим другой установим. Обидно вѣдь все-таки в лагерѣ болѣть...
    -- Обычныя гигіеническія условія, конечно, должны быть соблюдены.
    -- Это мы сдѣлаем. Ребята у нас хорошіе, толковые. Ничего, мальчики, не унывайте. То ли еще бывает! Главное -- берегите нервы. Вѣрьте старику: в нервах -- все. Не унывайте сами и не давайте, вот, всѣм этим ужасам царапать душу. Будьте спокойнѣй. У вас, скаутов, я слышал, в каждом патрулѣ спеціальность есть. Пожарный, прачка или что там еще... Ну, вот вы и сформируйте из соловецких ребят патруль скаутов-философов... А патрульным -- почетным патрульным выберите -- самого царя Соломона. У него такой посох был с набалдашником; когда он сердился или огорчался -- опускал свои глаза на набалдашник. А там было написано по древнееврейски: "Ям зе явоир". -- "И это пройдет"...
    Глаза стараго профессора были полны мягкаго, мудраго покоя.
    Но нѣт ли усталости в этом покоѣ?
    Легко ему, на порогѣ девятаго десятка лѣт, быть созерцателем жизни. А каково нам, теряющим на каторгѣ тѣ неповторимые годы возмужанія, когда темп жизни похож на кипучій, клокочущій и сверкающій на веселом весеннем солнцѣ всѣми цвѣтами радуги, пѣнистый, мощный горный поток...

    Мужское рукопожатіе

    Ваня провожает меня. Его напряженное лицо с нахмуренным лбом немного прояснилось. Он как-будто стыдится своей братской нѣжности к Ленѣ. В нем вообще есть какой-то болѣзненный надлом, словно его подло и изподтишка ударили по струнам открытаго сердца. В свое время он был энтузіастом скаутом, потом увлекся комсомольскими лозунгами и стал работать с піонерами. Но своим чутким сердцем он скоро понял всю ложь и притворство воспитанія "красной смѣны", порвал с ней связь, опять вернулся в нашу семью и в итогѣ очутился 321 на Соловках. Потеря вѣры в коммунистическіе идеалы и раскрытая им ложь потрясала его прямую и честную натуру. В нем чувствуется скрываемая от людских глаз боль обманутаго в своих лучших надеждах человѣка и гордость сильнаго мужчины. Его от всей души жаль, но, вмѣстѣ с тѣм, чувствуется, что высказать ему этого состраданія нельзя. Это человѣк, привыкшій в одиночествѣ переживать свою душевную боль...
    -- Так ты говоришь -- эта штука у Ленича не опасна? -- с оттѣнком еще неулегшейся тревоги еще раз спросил он, прощаясь.
    -- Если температура к завтрашнему дню не спадет, -- сообщи мнѣ. Но я увѣрен, что все будет all right!
    Как много может сказать мужское рукопожатіе! Секундное прикосновеніе ладоней, встрѣча глаз, и как-будто мы уже поговорили "по душам" друг с другом, облегчили свою боль и тревогу, обмѣнялись запасом бодрости и словно услышали слова:
    -- Трудно, брат, здорово трудно! Но я держусь, держись и ты!

    О мѣстонахожденіи ума

    На лѣсной дорогѣ, засыпанной снѣгом, сіяющим под яркими лучами морознаго солнца, я обогнал тяжело идущаго с палкой старика.
    -- Здравствуйте, товарищ Солоневич, -- остановил он меня. -- Развѣ не узнали?
    Я вглядѣлся в блѣдное, изборожденное морщинами усталости и заботы, лицо старика и отвѣтил:
    -- Стыдно признаться, но, право, не узнаю. Уж не обижайтесь. Как-будто гдѣ-то встрѣчались.
    -- Ну, что там!.. Я понимаю... С вашими-то глазами? Да и я, вѣрно, измѣнился -- родные бы и то не узнали. Помните, как в Петербургѣ на этапѣ с ворами дрались из-за моего мѣшка? С вами скаут ваш еще был...
    Я сразу вспомнил забитый людьми двор ленинградской тюрьмы, драки и грабежи, короткую свалку из-за мѣшка священника, и на рукѣ словно опять заныл разбитый о чью-то челюсть сустав... 322
    Мы разговорились. Теперь старик, как инвалид, служил сторожем на кирпичном заводѣ.
    -- Там, гдѣ честность нужна, туда нас и ставят -- больше сторожами, да кладовщиками, -- объяснил мой спутник. -- На работах с нас прок-от не велик. Сил-то у нас немного. Вот и ставят на такіе посты...
    -- А много священников сейчас на островѣ?
    -- Да, как сказать... Да и слова-то такого нѣт теперь. "Служители культа" называемся... Да, много... Митрополит, вот, Илларіон, архіепископов нѣсколько, архіереи... Православных священников в общем что-то больше 200 человѣк... Да и других религій много -- ксендзы, пасторы, муллы. Раввинов даже нѣсколько есть... Всѣх строптивых прислали.
    -- Прижали вас, о. Михаил, что и говорить!...
    Старик опять усмѣхнулся своей кроткой улыбкой.
    -- Да что-ж... Оно дѣло-то и понятное. Слова не скажешь... Враги... Они, большевики, не столько оружія боятся, как вѣры, да идеи... А как же настоящій священник не будет их врагом? Вот, смѣшно сказать, а нас, стариков, сильно они боятся. Да развѣ вас, вот, скаутов, они не боятся? Молодежи зеленой?... А почему? -- Идея.. Как это кто-то хорошо сказал: самое взрывчатое вещество в мірѣ -- это мысль и вѣра... Так оно и выходит. А нельзя заглушить плевелами -- так сюда, вот, и шлют.
    -- Скажите, батюшка, если вам не тяжело, вот, вы сами сюда за что попали?
    -- Почему же?... Я разскажу... Дѣло у меня любопытное. Пострадал, так сказать, за свое краснорѣчіе. Хотя, с другой стороны, так или иначе -- все равно посадили бы...
    Я в Москвѣ священствовал. На Замоскворѣчьи. Ну, вот, как-то и сообщили мнѣ, что в театрѣ диспут открывается на религіозную тему -- тогда еще свободнѣе было. Да что "сам" наркомпрос Луначарскій выступать будет... Прихожане -- а хорошій у меня приход был -- и стали просить: пойдите, да пойдите. За души, мол, молодежи бороться нужно. А то скажут, что уклоняются -- сказать, мол, нечего... Сдаются...
    Не хотѣлось, помню, мнѣ идти, чувствовал, что ничего добраго из этого выйти не может. Но вѣдь и то 323 вѣрно -- долг-то свой выполнить нужно вѣдь... Словом, пошел я. Народу набилось видимо-невидимо, словно в церкви на Пасху. Яблоку, как говорится, упасть негдѣ. Ну, Луначарскій, конечно, рвет и мечет против религіи и Бога. Доводы его, конечно, старые, затрепанные.
    Вот, помню, о душѣ он заговорил.
    "Все это чепуха и дѣтскія сказки, кричит с трибуны. Все это выдумано буржуазіей для околпачиванія трудящихся масс. Всѣ эти глупые разговоры о душѣ -- остатки вѣры дикарей. Ни одна точная наука не подтверждает существованія души. Смѣшно в наш вѣк радіо и электричества вѣрить в то, что не найдено и не может быть доказано. Только матеріалистическое міропониманіе правильно. А разговоры о духѣ, о душѣ -- бред дураков"...
    Ну, и так далѣе. Сами, вѣроятно, слыхали, как они по заученным шаблонам твердят... Взорвало меня. Каюсь, что тут грѣха таить... Выступил я в преніях и сказал этак по стариковски:
    -- "Позвольте мнѣ, друзья мои, говорю, разсказвать вам мой недавнишній сон. Снился мнѣ наш глубокоуважаемый комиссар, Анатолій Васильич Луначарскій, котораго я, избави Бог, ничѣм не хочу обидѣть в своем разсказѣ. Знаю его, как умнѣйшаго человѣка и никогда в этих его замѣчательных качествах у меня не было ни тѣни сомнѣній...
    Ну-с, так вот, приснилось мнѣ это, что наш дорогой Анатолій Васильич умер. Сказал я это и, помню вот как сейчас, тишина стала, как в церкви. А я, этак не торопясь, и продолжаю:
    Вѣдь, говорю, этакое горе-то присниться может, скажите на милость...
    Ну, хорошо. А завѣщал-то наш Анатолій Васильич свое тѣло анатомическому театру -- все равно вѣдь матерія-то у всѣх одна -- так пусть, мол, на моем мертвом тѣлѣ поучатся совѣтскіе студенты...
    Так вот, положили, значит, бренныя останки того, чѣм был когда-то наш дорогой Анатолій Васильич, на анатомическій стол и стали рѣзать, да на кусочки разчленять.
    Долго ли молодым, да любознательным рукам разрѣзать тѣло? Да опять же не каждый день вѣдь комиссар 324 попадается... Ну-с, скоро все на составныя части раздѣлили. И желудок нашли, и сердце, и язык, и мозг. А вот души-то и ума искали, да так и не нашли... Вѣдь этакая коллизія вышла!..
    Ну, пусть в мертвом тѣлѣ души-то уже нѣт но кажись, ум-то, ум можно было найти! Вѣдь всѣм ясно было, что наш дорогой покойник, Царство ему... гм... гм... Небесное, очень, очень умный был. Да как не искали -- а ума-то никак найти и не могли. Вот и говори послѣ этого про ум... Такой конфуз вышел, что и не разсказать! Прямо в поту весь проснулся... Вот, прости Господи, какіе сны-то глупые бывают...
    Я невольно разсмѣялся от всего сердца. Очень уж тонко, ядовито и комично поддѣл старик Луначарскаго.
    -- Вот так-то и весь зал, -- с веселым огоньком в усталых глазах сказал священник. Минуты двѣ хохот стоял. Очень это не понравилось Луначарскому. Да и другіе стали возражать. Словом, не вышло посрамленія религіи, как он расчитывал... Ну, а дальше что и разсказывать? Дня через два ночью -- чекисты с ордером: пожалуйте... А теперь, вот видите, вѣк свой сторожем доживаю.
    -- Почему доживаете?
    -- Да развѣ нам, старикам, отсюда живыми выйти? Среди этих ужасов год за 10 может считаться... Да потом -- развѣ дадут нам спокойно умереть?..

    Старик оказался прав. Ему не суждено было ни уѣхать из Соловков, ни спокойно умереть на руках у друзей. Осенью 1929 года его разстрѣляли.

    Разстрѣл в разсрочку

    Мы вышли из лѣса и на пересѣченіи дорог увидали толпу людей, плотно окруженную конвоем.
    Мой спутник испуганно схватил меня за руку.
    -- Посмотрите -- это на Сѣкирку ведут
    "Сѣкирная гора" -- самый высокій пункт острова. Когда-то монахи выстроили там каменную церковь, превращенную теперь в карцер-изолятор. Заключенные этого изолятора и шли теперь нам навстрѣчу. Их было человѣк 325 50-60, измученных, озлобленных, посинѣвших от холода. Одежда их представляла собой фантастическое рванье, в дыры котораго видно было голое тѣло. Ноги у большинства едва были обмотаны тряпьем. А на дорогѣ выл вѣтер, бросая тучи снѣга. Мороз был не менѣе 15 градусов.
    Медленно плелось это мрачное шествіе, окруженное охранниками с винтовками на изготовку. Один из охраны, видимо, знал моего спутника и кивнул ему головой.
    -- Откуда ведете?
    -- Да ямы гоняли рыть, -- неохотно отвѣтил тот.
    Из молчаливой толпы неожиданно прозвучало два голоса:
    -- Яму для людей... Себѣ же могилу...
    -- Молчать, сукины дѣти, -- злобно крикнул солдат и угрожающе поднял винтовку. -- Не разговаривать! Как, собаку застрѣлю...
    Шествіе медленно ползло мимо нас.
    Неожиданно из толпы "сѣкирников" раздался негромкій хриплый голос:
    -- Здравствуйте, дядя Боб!
    Я вглядѣлся и едва узнал в согнувшемся посинѣвшем человѣчкѣ раньше бодраго, жизнерадостнаго Митю.
    -- Митя -- вы?
    -- Не полагается разговаривать с штрафниками! -- грубо окликнул меня конвоир.
    -- Да, да я знаю! -- любезно отвѣтил я. -- Но это мой рабочій со спорт-станціи. Меня вѣдь вы знаете? (часовой кивнул головой). Ну, вот, этому пареньку я преміальные выхлопотал за работу, а он как раз куда-то и пропал. Разрѣшите через вас передать ему эти 3 рубля.
    -- Да не разрѣшается!
    -- Но вѣдь это не передача, а его собственныя деньги. Он их заработал, как ударник, и получит их все равно, когда выйдет. Пожалуйста, уж вы передайте. -- И я добавил впологолоса: -- А будете на спорт-станціи -- тогда сочтемся...
    Часовой нерѣшительно взял бумажку и передал ее Митѣ. 326
    -- Ну, ступай, нечего смотрѣть! -- закричал он, и шествіе прополз<л>о мимо.
    -- Спасибо, дядя Боб! -- донесся издали слабый голос Мити.
    -- Вот несчаст<н>ые, -- вздохнул мой спутник. -- Я вѣдь знаю, каково им там. Сам недавно там двѣ недѣли просидѣл!
    -- Вы? За что вы туда попали?
    -- За что? Развѣ в такой жизни знаешь, за что не только на Сѣкирную попадешь, а и жизнь потеряешь? Недавно, вот, один наш священник в лазаретѣ умер от истощенія. Ну, конечно, назвали какую-то ученую болѣзнь. Но мы уж видѣли, что жизнь его едва теплилась. Старики вѣдь всѣ... Хотѣли мы его соборовать перед смертью, да не разрѣшили. Когда он умер, хотѣли мы его схоронить своими силами. Да развѣ-ж и это можно? Тѣло его попросту кинули голым в яму -- вот и всѣ похороны... Нас трое, которые давно с ним жили и еще по волѣ знали, рѣшили по нем панихиду отслужить. Собрались вечером в самом пустынном сараѣ, деревянный крест сдѣлали. У одного каким-то чудом образок нашелся -- в посылкѣ как-то не замѣтили, пропустили... Вот, поставили свѣчку и панихиду отслужили по умершем... Да, вот, кто-то увидѣл, донес и всѣх нас, конечно, на Сѣкирку. Но все-таки осенью как-то еще можно было прожить. Правда, сидѣли мы без одежды -- такое там правило, только в бѣльѣ -- у кого бѣлье-то осталось. Ну, а у многих здѣсь бѣлье есть? Так, почти всѣ голиком и сидѣли. Пищи -- граммов 200 хлѣба в день и вода. За двѣ недѣли, помню, человѣк 10 мертвыми унесли.
    -- А больные как?
    Священник махнул рукой.
    -- Больные? Выживет -- его счастье. А умрет -- в яму... Эх... Так то -- осенью... А теперь, не дай Бог! Стекол нѣт, церковь не топится, нар нѣт. Прямо на каменном полу всѣ лежат.
    -- Так как же они выживают?
    -- Да мало кто и выживает, особенно из образованных. Так и называется -- "разстрѣл в разсрочку".... Есть там такіе -- "ягуары" их зовут -- старые урки, уголовники. 327 Так они ко всему пріучены -- прямо, как звѣри, живучіе. Сил у них нѣт, но выносливость, дѣйствительно, как у ягуаров... Так тѣ, вот, еще выживают. А знаете, как они там спят? А так "полѣнницей" -- друг на друга ложатся большой кучей поперек. А потом каждый час мѣняются. Кто замерз -- внутрь лѣзет, а согрѣвшіеся на край кучи. Так и грѣют друг друга...
    -- Но мрут, вѣроятно, сильно?
    -- Ну, конечно. Только уж самые сильные выживают. Да вы, вѣроятно, вездѣ видали: еще с осени ямы готовятся -- братскія могилы. Туда всю зиму мертвых и бросают. Закапывают только весной... Вот и сейчас, видно, гдѣ-то за кладбищем новую яму рыли. Старых-то уже, видно, не хватило... Как это, по совѣтски говорится, -- старик невесело усмѣхнулся, -- "смерть перевыполнила свой промфинплан"...
    Я невольно оглянулся в сторону ушедшей колонны, хвост которой уже скрывался за поворотом дороги. Рѣзкій морской вѣтер пронизывал насквозь и осыпал колючим снѣгом. Полураздѣтые голодные люди медленно ползли обратно в изолятор, гдѣ от них отберут и эту рваную одежду и втолкнут в большой каменный зал.
    И там, проклиная свою жизнь, расталкивая других, они вползут в человѣческое мѣсиво, чтобы отогрѣть хоть немножко окоченѣвшія свои тѣла...
    "Родной дом" по совѣтски...

    Юный рыцарь, без страха и упрека

    Первые морозы... Громадное, искусственно созданное "Святое озеро" уже покрылось льдом. Недавно красноармейцы охраны получили из Москвы партію коньков, и нашей спорт-станціи дано срочное заданіе устроить каток на этом озерѣ. По приказу свыше, Отдѣл Труда прислал в распоряженіе станціи для расчистки снѣга около 100 человѣк -- новичков из числа недавно прибывшаго на Соловки этапа.
    Старое деревянное зданіе нашего сарая дрожит под ударами ледяного декабрьскаго вѣтра. На льду метет вьюга, и Дима, который сегодня распоряжается чисткой, дает рабочим частыя передышки. 328
    Дима -- это тот Ленинградскій скаут, с которым мы чуть не были убиты безпризорниками в Ленинградѣ. Он теперь состоит в штатѣ нашей спорт-станціи, и мы живем вмѣстѣ в небольшой пристройкѣ рядом с сараем. Я очень доволен тѣм, что Дима вмѣстѣ со мной. Его кипучая порывистость, жизнерадостность и бодрость помогают легче переносить тяжелыя минуты тревог и печали. Когда в свободное от работы время другіе наши скауты ухитрялись заглянуть в нашу кабинку, оттуда неизмѣнно несся веселый смѣх; это Дима что-нибудь разсказывал или шутил. Он был душой нашей семьи. У него, кажется, почти не было родных, и он сросся со скаутами всѣми нитями своей души. Его натура была изумительно талантлива. Он писал стихи и разсказы, прекрасно рисовал и был незаурядным актером... Худенькій и туберкулезный юноша, он, вопреки своей физической слабости, не знал страха, и это свое безстрашіе часто проявлял в таких задорных и неосторожных формах, что нам всѣм страшно становилось за его жизнь...
    Сейчас Дима -- вмѣстѣ со своими рабочими. Они сгруппировались около желѣзной печурки. Часть лежит, прикурнув около гудящаго пламени, часть сидит, а остальные, плотной стѣной наклонившись над товарищами, протягивают к теплу свои окоченѣвшіе пальцы. Наши рабочіе -- это в большинствѣ простые крестьяне, высланные ОГПУ по простому подозрѣнію во враждебности совѣтской власти с кратким приговором -- "соціально-опасный". За время тюрем, этапов, работ их одежда превратилась в одни лохмотья. На ногах многих -- только старые, дырявые лапти. Немудрено, что Дима часто дает им передышки... Сейчас он разсказывает им о лагерѣ, об условіях мѣстной жизни, отвѣчает на вопросы, подбадривает...
    Внезапно в дверях сарая показываются двѣ фигуры в военной формѣ -- это командир полка охраны и Новиков -- комендант лагеря. Они в полушубках и валенках, с плотно застегнутыми шлемами.
    -- Смирно, -- командует Дима, и все замолкает.
    -- Почему не на работѣ? -- недовольным тоном спрашивает командир полка. 329
    -- Только что пришли со льда, т. командир. Рабочіе отогрѣваются.
    -- Вишь ты, какіе нѣженки выискались! -- кривит тубы Новиков. Его холодные, равнодушные глаза обводят испуганныя лица крестьян. -- Ни черта, не подохнут. А если и подохнут -- убыток не велик. Гоните их на работу!
    -- Но у людей нѣт ни валенок, ни рукавиц, ни платья. При таком морозѣ они только окоченѣют и ничего не сдѣлают. Мы с перерывами работаем...
    -- Прошу без объясненій! Нечего тут интеллигентскія сопли разводить. Гоните их сейчас же, и пусть работают без всяких перерывов и грѣлок. А померзнут -- на то лазарет и кладбище есть...
    По звуку голоса я слышу, что разговор начинает обостряться. Зная горячій характер Димы, я выхожу в сарай, спѣша на помощь. Но уже поздно. Дима, возмущенный жестокостью Новикова, с рѣшительным лицом и сверкающими глазами чеканит:
    -- Я не могу гнать раздѣтых людей на мороз. Весь этот каток не стоит одной человѣческой жизни. Да потом вы, т. комендант, и не вправѣ давать мнѣ распоряженія. Т. командир, -- обращается Дима к охраннику, -- позвольте мнѣ возражать против распоряженія т. коменданта.
    -- Ах, вот как? -- вспыхивает Новиков, и глубокій шрам, пересѣкающій его лицо, начинает наливаться кровью. Старые соловчане говорили, что этот шрам -- слѣд удара какой-то жертвы, вырвавшейся из рук палачей за нѣсколько секунд до момента разстрѣла. Сейчас лицо Новикова, с кровавым рубцом и мрачными глазами, страшно.
    -- Ну, ну, Новиков, не бузи, -- благодушно говорит командир полка. Ему, старому военному, участнику міровой и гражданской войны, нравится смѣлость тоненькаго, блѣднаго юноши. Он с улыбкой, как старый волк на молодого пѣтушенка, смотрит на поблѣднѣвшаго Диму. Я спѣшу вмѣшаться:
    -- Т. командир, вы приказали, чтобы каток был готов завтра, к 12. Мы ручаемся, что все будет готово к назначенному времени. Мы переждем мятель, и каток будет 330 расчищен. Довѣрьте нам самим выполненіе работ на каткѣ.
    -- Ладно, ладно, -- смѣется командир. Чуть замѣтный запах спирта доносится до меня. Так вот отчего он сегодня так благодушен!
    -- Пойдем, пойдем Новиков. А то того и гляди выгонят, брат, нас. Скажут еще -- мѣшают работать. Ха, ха, вот, чорт побери, смѣлые ребята. Эти, вот, попы, да еще скауты -- прямо, как гвозди... В прошлом году один такой малец был, тоже из скаутов.
    -- Вербицкій, вѣроятно?
    -- Да, да. Вот, дьяволы, как своих-то знают! Так тот тоже, как насчет того, чтобы прижать заключенных, так никакая гайка... Вот жуки... Так каток будет, т. Солоневич?
    -- Будет, т. командир.
    -- Ну и ладно. Пойдем, Новиков. А тебѣ вѣрно, брат, непривычно, что, вот, такой шкет тебя ни хрѣна не боится? А молодец парнишка! Люблю таких.
    Продолжая смѣяться, командир полка шагнул в дверь. Новиков послѣдовал за ним, но в дверях оглянулся. Недобрый взгляд как-то зловѣще окинул тоненькую фигурку Димы, лицо его как-то судорожно перекосилось, и он вышел, хлопнув дверью.
    Нѣсколько секунд всѣ молчали. Страшная слава Новикова слишком хорошо была извѣстна всѣм, чтобы кто-нибудь мог не придать значенія его угрожающему взгляду. Сотни заключенных погибли под пулями его нагана.. Его утонченная, болѣзненная жестокость, пытки, произвол, самодурство -- все это создало ему репутацію человѣка, поссориться с которым в обстановкѣ лагеря значило почти подписать себѣ самому смертный приговор.
    Новикова боялись и ненавидѣли смертельной ненавистью. Уже много лѣт он не смѣл, несмотря на то, что был "вольным чекистом", никуда уѣхать с острова. На островѣ он был еще как-то спокоен за свою жизнь, он был увѣрен, что ни у кого не поднимется рука, чтобы убить его, зная, что сотни и тысячи заключенных заплатят за это своей жизнью. На совѣтском языкѣ такія массовыя убійства ни в чем неповинных людей называются "актом классовой мести"... Но Новиков знал, что внѣ Соловков, на волѣ, его за каждым углом может ждать нож 331 или выстрѣл -- месть друзей и товарищей тѣх, кого разстрѣлял он на островѣ, гдѣ нѣт закона и человѣчности... Первым пришел в себя я.
    -- Ах, Дима. Зачѣм это тебѣ понадобилось дразнить Новикова? Отговорился бы и все тут... Ну, на крайній случай, вышли бы всѣ на лед, а потом обратно. А то, вот, сдѣлал из Новикова себѣ врага. Ей Богу, только этого не доставало для твоего счастья.
    -- Ну, и чорт с ним! -- Губы юноши еще взволнованно дрожали и кулаки были крѣпко сжаты. -- Буду я тут отмалчиваться перед всякой чекистской сволочью. Для меня человѣческія жизни -- не песок под ногами. А насчет врага -- все равно. Одним больше, одним меньше. Все равно вѣдь: если я отсюда живым и выйду, -- мало мнѣ жить останется. Смотри вот. Я тебѣ не показывал, не хотѣл тревожить...
    Он достал платок, кашлянул в него и протянул мнѣ. На платкѣ расплывалось красное пятно.
    -- Вот, видишь, что тюрьмы, да этапы сдѣлали. Так, вот, ты же врач, скажи мнѣ, только честно, развѣ мнѣ выжить еще нѣсколько лѣт в таком климатѣ, да при таком питаніи? А послѣ вѣдь еще и Сибирь. Так чѣм напугает меня Новиков послѣ этого? Своим наганом? Молчать я буду перед палачом? Никогда!.. Все равно погибать...
    Нервным жестом он отбросил платок в сторону, прошел сквозь толпу молчаливо разступившихся перед ним рабочих и вышел на озеро.
    Всѣ молчали.
    -- Эх, лучше бы мы на работу вышли. А то, вот, погибнет малец, -- сказал, наконец, чей-то тихій голос из толпы.
    -- Тут, видно, жизнь -- копѣйка. Пропадет паренек ни за понюшку табаку, -- раздались восклицанія среди рабочих, и в умѣ каждаго промелькнувшая картинка озарилась каким-то трагическим свѣтом...

    Новиков не забыл смѣлаго юношескаго лица. В 1929 году, уже в Сибири, я узнал, что в спискѣ группы, обвиненной в каком-то фантастическом заговорѣ, очутилось и 332 имя Димы, который через нѣсколько мѣсяцев должен был закончить срок своего заключенія.
    Предчувствіе не обмануло Диму; не суждено было ему выйти живым со страшнаго острова. Ранней весной, тихой сѣверной ночью повели его в иной, послѣдній путь -- из лагерной тюрьмы к мѣсту разстрѣла...
    Погиб Дима, наш огонек, наша улыбка...
    Вот написал эти слова, и на сердце опять навалилась какая-то тяжесть, и судорога рыданія свела горло...
    На далеком суровом сѣверѣ, у угрюмых стѣн сѣдого кремля, в холодной ямѣ лежит худенькое тѣло нашего братика. Его голова разбита выстрѣлом нагана, плясавшаго в торжествующих руках пьянаго Новикова, но я вѣрю, я вѣрю всѣм сердцем, что его губы смѣло улыбнулись даже в лицо смерти...
    Боже мой, Боже мой!.. Дима, братик мой милый! Кому нужна была твоя молодая кровь? Кому нужно было прервать твою яркую, полную сверканья, молодую жизнь? За что?..

    Скаутская спайка

    Весна, суровая полярная весна. Только в концѣ мая пробиваются сквозь льды к Соловкам первые пароходы... Первые пароходы и новые этапы... Новыя сотни и тысячи совѣтских каторжников наполняют старинные соборы кремля, превращенные в казармы. На смѣну рядам, плотно уложенным в холодныя ямы, прибыли новые, истомленные многими мѣсяцами пребыванія в тюрьмѣ и Кемперпунктѣ -- "самом гнусном мѣстѣ во всем мірѣ."
    В один из іюньских вечеров, когда солнце еще высоко сіяло в небѣ и красноармейцы назначали начало футбольнаго матча в 10 часов вечера, ко мнѣ вбѣжал Вася.
    -- Слушай, Борис, -- торопливо сказал он. -- В этапѣ только что прибыли наши ребята: Коля -- помнишь, жених наш и какой-то питерец. Я прорвался к ним в своем санитарном халатѣ и записал их роту и имена. Выручай, брат, а то, кажется, всѣх их завтра в лѣс гонят...
    Через минуту было готово оффиціальное требованіе: 333
    -- "В Отдѣл Труда.
    С послѣдним этапом прибыло двое спеціалистов по физической культурѣ, такіе-то... которых прошу срочно направить в мое распоряженіе для внеочередных работ по устройству революціонных торжеств"...
    Зав. Отдѣлом Труда -- морской офицер, Н. Н. Знаменскій, на суднѣ котораго я плавал когда-то в Черном морѣ30). Разумѣется, он прекрасно понимает, что затребованные мною люди вовсе не спеціалисты, а что все это чистѣйшей воды "блат", что это нужно для того, чтобы выручить "своих" от тяжелых физических работ. К сожалѣнію, многих выручить мы не можем, но "своих", честных, интеллигентных людей, стариков, инженеров, врачей, священников, профессоров -- словом, тѣх культурных людей, которых ГПУ назвало контр-революціонерами за нежеланіе перерождаться по его образу и подобію, -- их мы выручали по мѣрѣ своих сил.
    На слѣдующее утро наши новые соловчане прибыли на спорт-станцію. Москвич Коля был печален и замкнут. Судьба уж очень больно ударила его в самый неожиданный момент, счастливый жених, страстно влюбленный, он наканунѣ свадьбы был на цѣлых 8 мѣсяцев брошен в одиночную камеру, причем, его, кромѣ обвиненія в скаутской работѣ, заподозрили еще и в анархизмѣ...
    Для Коли три года лагеря -- не веселое приключеніе бурной молодости, а надлом и, может быть, смертельный... Что я могу сказать его честному сердцу? Чѣм теплым я могу смягчить грустный холод его взгляда? С его надтреснутым сердцем, может быть, уже не ожить... Весна сердца бывает только раз в жизни...

    30 Вообще на островѣ на 5-6.000 заключенных -- всего 200 красноармейцев охраны и 20-30 "вольных" чекистов. Остальные руководящіе посты занимают заключенные из числа наиболѣе квалифицированных и знающих.

    Ленинградец Володя -- бодрѣе. Это человѣк, много испытавшій в своей жизни. По спеціальности он -- пожарный. Он прошел всѣ ступени этого дѣла, начиная от значка пожарника в своем скаут-отрядѣ и кончая званіем инспектора пожарнаго дѣла в городѣ. Он -- крупнѣйшій ленинградскій скаутмастор, в самые тяжелые періоды жизни бывшій стержнем всей работы. 334
    Гдѣ-то в Ленинградѣ воюет и голодает его жена, герль-скаут, с маленькой дочерью. Она работает гдѣ-то на фабрикѣ и тщательно скрывает, что ея муж в Соловках. Если узнают -- уволят, как жену соловецкаго ссыльнаго...
    Когда замолкли первыя радостныя привѣтствія, Дима спросил:
    -- А в Кемперпунктѣ, небось, туговато пришлось?
    -- Не спрашивай!.. Чѣм скорѣе забыть, тѣм лучше. Хорошо еще, что сюда, к своим, живыми попали...
    -- Ну, а что новаго на волѣ? Мы вѣдь почти 7 мѣсяцев -- без газет и без новых людей... Только радіо. Ну, а оно -- извѣстно, врет, как "Правда".
    -- Наши скаутскія новости кислыя. Пріѣзжали люди в Кемь -- разсказывали. Наших ребят по СССР больше 1000 арестовали. Сотни 2-3 послали в ссылки -- среди них даже лѣт по 15, по 16 есть дѣвчата!
    -- Как, и герлей тоже?
    -- Конечно! Сорвали с учебы, вырвали из семьи и послали в тундры, в тайгу, в пески юга... Врагов тоже отыскали!.. А нашей братіи здѣсь сколько?
    -- Да с вами -- 15.
    -- Так. Ну и в Кеми двое наших герлей сидит.
    -- Слыхали. Кажется, к счастью, их не послали ни лѣс, ни в болото?
    -- Нѣт, Бог миловал -- одна санитаркой работает, другая машинисткой.
    -- Ну, а с нами-то что думаете дѣлать?
    -- Не дрефьте -- устроим... Прежде всего, прямой вопрос -- жрать хотите?
    -- В любое время, любую пищу и в любом количествѣ... Усвояемость 105 процентов.
    -- Митя, а Митя, -- позвал я. -- Черная всклокоченная голова Мити высунулась из двери.
    -- Есть, дядя Боб.
    -- Митя, дружок, тут еще пара наших ребят прибыла. Голодны, как волки. Не выдумаешь ли чего-нибудь?
    -- Через час будет все. Выдержат час? С голода не помрут? -- И голова Мити исчезла.
    Через час в нашей комнатѣ вкусно пахло жареным мясом. Это Митя готовил что-то на тюленьей ворвани. 335
    -- Что это ты жаришь, Митя? -- поинтересовался Коля.
    Безпризорник лукаво подмигнул мнѣ и самым серьезным тоном отвѣтил:
    -- Фазанов.
    -- Ну, будет тебѣ шутить! Откуда здѣсь фазаны?
    -- Ну, почти что фазаны, -- охотно отступил Митя. -- Тоже летали и тоже кричали.
    -- Вороны?
    -- Ну, вот еще... Откуда лѣтом около жилья воронам взяться? Выше бери.
    -- Куропатки?
    Митя усмѣхнулся.
    -- И чѣм это тебя кормили, что ты такой умный? Откуда через час на сковородѣ куропаткам взяться?
    -- Ага... Чайки, значит?
    -- Угу...
    -- А как ты их поймал?
    -- Эва! Как поймал?.. На приманку, как большевики Расею. И среди птиц дураки жадные есть... Дѣло плевое... Пара рыбешек, крючки и шпагат. Рыбка лежит себѣ и лежит у моря, на камушкѣ. Ну, а я -- в кустах. А чаек здѣсь -- как собак нерѣзанных... 500 лѣт вѣдь никто не пугал... Глаза-то у них, что твои телескопы -- куда там дяди Боба очкулярам! Чайка -- животина прожорливая, жадная... Видит -- рыбка блестит на берегу: ага, думает, волна, значит, выбросила даровой завтрак... Как бы только волна обратно не слизнула! Ну, и цоп ее! А дальше -- все понятно...
    -- Но вѣдь за это сажают в изолятор?
    -- Эх, сажают за все, за что ни захотят... Вот, дядя Боб как-то подсчитывал -- ему за всѣ преступленія против правил еще лѣт 200 сидѣть здѣсь, если-б все наказывалось...
    -- В самом дѣлѣ?
    -- Конечно. Такая уж наша жизнь. Тут силой взять нельзя -- тут надобна ухватка... Уж за одно то, скажем, что я вас вытащил сюда, как спецов по физкультурѣ, тоже по головкѣ бы не погладили. Шутка сказать -- "обман пролетарскаго учрежденія". Кумовство, протекція... Или, вот, скажем, чайка -- за каждую по мѣсяцу. А 336 сколько их мы уже слопали? Без риска тут не проживешь...
    Как вкусно хрустѣли косточки чайки на зубах у голодных ребят! Митя живо устроил чайник, и по мѣрѣ того, как наполнялся наш желудок, розовѣли и прояснялись перспективы нашей жизни.
    Когда Митя ставил на стол шумящій чайник, Коля замѣтил, что у паренька на лѣвой рукѣ только два пальца.
    -- Гдѣ это ты пальцы свои потерял?
    -- Потерял? Не, братишечка, не потерял я свои пальчики, а продал, -- насмѣшливо отвѣтил Митя.
    -- Продал? Что ты все шутишь!
    -- А очень просто, друг. У меня тут с чортом в лѣсу торг такой был -- либо ему жизнь свою отдай, либо пальцы. Ну, так я рѣшился жизнь пальцами откупить...
    -- Да ты брось, Митя... Не говори загадками. Мы же свои ребята.
    -- Ну, ладно. Дѣло-то проще простого. Было такое дѣло -- вот, дядя Боб знает -- дернула меня нелегкая на колокольню здѣсь полѣзть. Зачѣм? Дѣло было... Ну, так вот -- не повезло мнѣ. Засыпался. Спрашивают меня, значит, "зачѣм лазил?" А, я -- "Флаг, говорю, снять на портянки -- дюже холодно"...
    -- А ты и в самом дѣлѣ за флагом лазил?
    Митя хитро прищурился...
    -- Много знать будешь -- скоро облысѣешь... Ну, хоть бы за яйцами чаечьими... Все едино... Не в том дѣло... За это на Сѣкирную меня и поперли. Там как-то еще выжил, а вот от лѣса потом никак не выкрутился... Та-а-а-ак... А как попал я, значит, раб Божій, в лѣс, так вижу -- все равно здѣся я не вытяну... Силенок у меня, сами видите, -- как кот наплакал или курица начихала. А тут еще прямо с Сѣкирки да в лѣс... Ну, вам сказывали, вѣрно, как там людей мучат... Я и вижу -- амба приходит. Либо пальцев лишиться, либо жизни. Эх, гдѣ наша не пропадала!.. Я выбрал минуту, когда охрана не видала, руку на бревно и хрясь топором...
    -- Ух!.. -- невольно вскрикнул Коля и вздрогнул. В наступившем молчаніи кто-то глухо спросил:
    -- Больно здорово было? 337
    -- А ты как думаешь? -- насмѣшливо огрызнулся Митя. -- Это тебѣ не полбутылки хлопнуть... Ну, я руку в снѣг. Кровь струей хлещет. Руку, как огнем, жгет. Да я слабый был... На счастье, и сомлѣл. А дальше уж и не помню. Подняли меня ребята, руку в тряпку закрутили, повели к охранѣ. А тѣ не вѣрят. Прикладами по спинѣ... "Саморуб, сволочь, -- кричат. -- Лежи здѣсь, говорят, до конца работы"... Так и пролежал. Да зато потом в кремль послали. А в санчасти перевязывать отказались: "Саморубов, говорят, запрещено перевязывать... Много вас таких"... -- "Что-ж, так и гнить?" -- спрашиваю. "Дѣло ваше"... Ну, я к дядѣ Бобу -- по старой памяти. Он мнѣ кое-что тут еще оттяпал и перевязал. А потом -- хотишь, не хотишь -- пришлось меня в инвалиды записать. Это уже не филон 31) -- дѣло чистое. Но зато от лѣса избавился. Вот, Бог даст, живым и останусь. Как это поется:

    Хорошо тому живется,
    У кого одна нога:
    И сапог-то меньше рвется,
    И портошина одна ...

    -- Ну, а рука-то как, дѣйствует?
    -- Рука? А что-ж, приноровился. Тяжелой работы дѣлать не могу, а так -- справляюсь... Вот у дяди Боба вродѣ повара...

    31 Филон -- Фальшивый Инвалид Лагерей Особаго Назначенія.

    И Митя, торжествующе улыбаясь, начал сворачивать "козью ножку", ловко пользуясь оставшимися от выгодной коммерческой сдѣлки с чортом двумя пальцами.

    Сочельник

    Соловецкій дом

    Сегодня канун Рождества Христова... Мы уже давно мечтали провести этот вечер по праздничному. Всѣм друзьям передано приглашеніе "на елку". Собраться вмѣстѣ и трудно, и опасно, но уж куда ни шло... 338
    Вечером я только поздно освобождаюсь от какого-то засѣданія в кремлѣ. На дворѣ воет и рвется вьюга. В воротах кремля тусклая лампочка едва освѣщает фигуру часового, кивающаго мнѣ головой. Он знает меня, и пропуска предъявлять не нужно. Я прохожу через громадныя чугунныя ворота кремля под массивом старинной башни и выхожу на простор острова.
    Вѣтер валит с ног. Тучи снѣга облѣпляют со всѣх сторон, и я медленно иду привычной дорогой около темнѣющей стѣны, борясь с вихрем и напряженно вглядываясь в темноту сквозь завѣсу мятели... Вот, наконец, и наш сарай...
    В кабинкѣ, пристроенной к сараю нашими руками, меня оглушает привѣтственный гул дружеских голосов. Печь пылает. В комнаткѣ свѣтло, тепло и уютно. Атмосфера молодости, смѣха и оживленія охватывает меня.
    На столикѣ уже стоит наше "роскошное" рождественское угощеніе -- черный хлѣб, селедка и котелок каши. Сегодня мы будем сыты -- рѣдкая радость в нашей жизни...
    Всѣм сѣсть некуда. Поэтому часть "пирующих", как древніе римляне, "возлежат" на койках, придѣланных в два яруса к стѣнѣ, и оттуда свѣшиваются их головы со смѣющимися лицами.
    Многіе не смогли придти на приглашеніе. Вырваться вечером из кремля не так-то легко. Но все-таки у столика улыбается всегда спокойное, твердое лицо Сержа, блестят молодые, веселые глаза Лени. Здѣсь и Борис, и Сема, и Володя...
    Пришел к нам и одесскій маккабист Іося. Их спортивные и скаутскіе отряды тоже были вездѣ ликвидированы "на корню". Развѣ, с точки зрѣнія соввласти, мечтать об еврейском государствѣ не предательство перед "пролетаріатом всего міра", не имѣющем права имѣть другого отечества, кромѣ СССР?..
    Кромѣ нас, в кабинкѣ и наши инструктора спорта: Вячеслав, Саныч и Сергѣй.

    Дядя Вяча

    Вячеслав Вихра -- мой помощник по спорт-станціи. Его худощавая, стройная фигура обманывает -- может 339 показаться, что перед вами юноша. Но вот он обернулся, и вы с удивленіем замѣчаете его сѣдые волосы...
    Вячеслав -- старый чех-"сокол". В том году, когда я имѣл удовольствіе осчастливить мір своим появленіем на свѣт, Вячеслав пріѣхал из родной славянской страны -- Чехіи, чтобы создать в странѣ старшаго брата -- Россіи -- Сокольскую организацію. 30 лѣт провел он здѣсь, честно отдавая свои силы физическому и нравственному воспитанію русской молодежи. Но вот грянула большевистская революція, и он оказался "классовым врагом" только за то, что воспитывал в молодежи любовь к Родинѣ-Россіи...
    Общество "Сокол", оъбединяющее много тысяч молодежи и взрослых, было подвергнуто разгрому одновременно с Маккаби и скаутами. Нѣсколько сот соколов было брошено в тюрьмы, лагеря и ссылки. Старших послали в Соловки. В их числѣ и нашего "дядю Вячу", который теперь обучает сторожей своей неволи -- красноармейцев -- лыжному дѣлу...

    Саныч

    Саныч -- наш инструктор спорта, в прошлом -- офицер поручик. Красивое, породистое лицо. Крѣпкая изящная фигура. Он повѣрил амнистіям совѣтской власти и вернулся послѣ конца гражданской войны из-за границы в СССР. Итог ясен -- Соловки.
    Благодаря смѣшной случайности, он в Соловках попал под "высокое" покровительство командира полка мѣстной охраны и был назначен инструктором спорта среди красноармейцев.
    Как-то случайно этот командир мимоходом бросил Санычу какой-то вопрос. По старой военной привычкѣ поручик мгновенно вытянулся в струнку и механически четко отвѣтил:
    -- Точно так, господин полковник!
    Угрюмая, звѣрская рожа чекиста расплылась в довольной улыбкѣ. Его, стараго безграмотнаго фельдфебеля, назвали "полковником"!.. И назвал один из тѣх офицеров, перед которыми он сам столько раз стоял на-вытяжку... 340 Как ласкает ухо такой почетный титул, пусть даже незаслуженный!..
    -- Ну, ну!.. Не "господин полковник", а только "товарищ командир", -- снисходительно улыбаясь, сказал он, но с тѣх пор его сердце было покорено Санычем...

    Сломанный бурей молодой дуб

    Крѣпкая, квадратно сколоченная фигура. Твердое, красивое лицо со смѣлыми глазами. Прямая, военная выправка... Это другой наш инструктор, Сережа Грабовскій. Он, как и многіе другіе здѣсь, -- бѣлый офицер, попавшійся на провокацію... В концѣ гражданской войны он эвакуировался вмѣстѣ с арміей и потом тоже поддался уговорам совѣтских агентов и вернулся...
    Теперь он в Соловках на 10 лѣт.
    Сережа -- мой старый друг и товарищ по виленской гимназіи. Мы вмѣстѣ с ним учились, вмѣстѣ проходили первыя ступени сокольскаго воспитанія. Уже и тогда одними из характернѣйших его качеств были смѣлость и упорство.
    Помню, как-то в гимнастическом залѣ он, великолѣпный гимнаст, дѣлал велеоборот ("солнце") на турникѣ. Турник был технически невѣрно установлен, шатнулся, и Сережа, сорвавшись на полном махѣ, пролетѣл нѣсколько метров в воздухѣ и ударился грудью о печку. Всѣ ахнули и бросились к нему. Лицо Сережи было окровавлено и, видимо, он сильно расшибся. Мы подняли его и стали разспрашивать о поврежденіях. Крѣпко сжав губы, он подвигал руками словно для того, чтобы убѣдиться, что они цѣлы, потом ладонью обтер струившуюся по лицу кровь и рѣшительно направился к турнику.
    Прежде чѣм мы успѣли его остановить, Сережа был уже наверху, и опять его тѣло стало описывать плавные круги велеоборота.
    Всѣ мы замерли. Начальник Сокола и наш преподаватель, Карл Старый (впослѣдствіи погибшій в гражданской войнѣ) бросился вперед, чтобы подхватить тѣло Сережи, если он сорвется. Наступил момент страшнаго напряженія, и в глубокой тишинѣ слышался только скрип турника под руками гимнаста. А он все взлетал наверх, 341 вытянутый в струнку, и опять плавно летѣл вниз, чтобы вновь красивым движеніем выйти в стойку на прямых руках. Нам всѣм казалось, что вот-вот тѣло Сережи сорвется и расшибется уже на смерть...
    Еще два-три взмаха и гимнаст плавно опустился на мат. Помню, никто не остался равнодушным перед такой смѣлостью. С радостными криками и поздравленіями мы окружили Сережу, пожимая ему руку, но вдруг его замазанное кровью лицо поблѣднѣло, и он в обморокѣ упал на пол...
    Впослѣдствіи Сережа прошел полностью тернистый путь бойца за Родину.
    В первые же годы войны он, как сокол, ушел на фронт и сдѣлался летчиком.
    В 1919 году в Екатеринодарѣ я встрѣтил его уже штабс-капитаном с Георгіевским крестом. И там, в Екатеринодарѣ, он по мѣрѣ своих сил бывал и тренировался в мѣстном Соколѣ. Потом мнѣ довелось встрѣтиться с ним уже в 1926 году в Соловках... Он прошел всю эпопею гражданской войны, получил одним из первых орден Св. Николая за безстрашный полет под Перекопом. Потом эвакуація, чужбина, соблазн вернуться, политическая близорукость, возвращеніе и Соловки и 10-лѣтній срок заключенія...
    В лагерѣ его мужественную, безстрашную и прямую натуру давило безправіе, гнет и издѣвательство. И на оскорбленіе он отвѣчал оскорбленіем, на вызов -- вызовом, на издѣвательство -- яростным взглядом своих смѣлых глаз. Он первый шел на защиту слабаго и несчастнаго и не раз рѣзко сталкивался с чекистами...
    Сережа был из тѣх людей, кто не мог гнуться, не умѣл обходить подводных камней и не хотѣл изворачиваться. Он мог только сломаться, и он был сломан...
    Уже послѣ своего отъѣзда в Сибирь я узнал, что его вмѣстѣ с десятками других людей обвинили в каком-то контр-революціонном заговорѣ и разстрѣляли.
    Многіе из моих друзей и знакомых погибли в ту ночь... Погиб юноша-скаут -- Дима Шипчинскій, погиб инженер Коротков, священник отец Михаил Глаголев.
    И по этому страшному пути прошел к ямѣ со связанными руками и наш сокол Сергѣй Грабовскій. 342
    Вѣроятно, он не сопротивлялся, но в чем я глубоко увѣрен, он прошел этот свой послѣдній путь спокойным шагом, с высоко поднятой головой...
    И послѣ толчка пули он не поник всѣм тѣлом, а упал в яму, полную окровавленных, еще трепещущих тѣл -- так же, как и жил -- прямо и гордо, как молодой дуб...

    Всѣ в сборѣ. Хаим, наш инвалид-завхоз, маленькій пожилой еврей, юркій и веселый, торжественно достает из под койки три бутылки пива, встрѣченныя возгласами удивленія.
    -- Хаим, гдѣ это вы достали такое чудо?
    Наш завхоз хитро улыбается.
    -- Откудова? Это, господа, маленькій гешефт на чувствах одного тут красноармейца.
    -- На нѣжных чувствах?
    -- Ну да... У него там, на родинѣ, невѣста осталась.. Вѣрно, этакая птичка, пудов этак на 8. Так он ко мнѣ и пристал: "Напиши, говорит, Хаим, ей письмецо, а то я, говорит, к политруку боюсь обращаться -- засмѣет. "Какой ты, скажет, желѣзный чекист-дзержинец, если бабам нѣжныя письма пишешь"... Ну я, и взялся.
    -- Хорошо вышло? -- засмѣялся Дима, хлопотавшій около столика с видом заправскаго метр-д'отеля.
    -- Ох, и накрутил же я там!.. Боже-ж мой... "О, ты, которая пронзила мое больное сердце стрѣлой неземной страсти"... Или еще: "Скоро на крыльях своей души я полечу, чтобы прижать тебя навѣк к своей пламенной груди"... Ей Богу, прочесть и умереть...
    Всѣ разсмѣялись.
    -- Здорово запущено, -- одобрительно крякнул Серж. <--> Как это говорится:

    "Любви пылающей граната
    Лопнула в груди Игната"...

    -- Его, положим, не Игнат, а Софрон звать, но гешефт все-таки вышел выгодный; видите -- пиво из чекистскаго распредѣлителя!.. 343
    Когда бокалы -- старыя консервныя банки -- были наполнены, Дима предложил:
    -- Ну, дядя Боб, ты, как старшой, запузыривай тост...
    -- Нѣт, нѣт... Довольно наговорился я на своем вѣку. Давайте иначе -- по возрасту: старшему и младшему слово. По возрасту Сема старшой -- ему и слово.
    Небритый исхудавшій Сема, с темными пятнами на подмороженных щеках, посмотрѣл на меня и укоризненно покачал головой.
    -- Ну, уж от тебя, Борис, я не ждал такого подвоха!..
    -- Ничего, ничего. Крой. Компанія-то вѣдь своя... Гони тост, а то газ из пива уходит!
    На нѣсколько секунд Сема задумался. Среди молчанія послышался жалобный вой вьюги, и внезапно сверкающая струйка снѣга скользнула сквозь щель разсохшейся стѣны и зашипѣла на гудящей печкѣ.
    -- Ну, ладно, -- сказал, наконец, нижегородец. -- Не мастер я, правда, тосты говорить, но уж куда ни шло...
    Он медленно приподнялся, и всѣ пріумолкли, глядя на его сосредоточенное, печальное лицо. Потом Сема тряхнул головой, как бы отгоняя мрачныя мысли.
    -- Ну что-ж, друзья! Странный тост я предложу... Выпьем за то, что привело нас сюда...
    Он замолчал, обвел всѣх взглядом и слабо улыбнулся.
    -- Не за ГПУ, не бойтесь... Выпьем за тѣ пружины души, которыя не согнулись в нас, несмотря на давленіе. Я не философ. Но вѣдь есть что-то во всѣх нас, что стало выше страха перед тюрьмой, перед Соловками, и, может быть, даже перед смертью. Вот за это "ч т о - т о", друзья, и выпьем! Может быть, это "что-то" -- это идея, может быть, -- совѣсть, может быть, -- искра Божья... Я знаю только, что это "что-то" есть во всѣх нас, и этим можно гордиться. Пусть мы зажаты теперь лапой ОГПУ, но все-таки мы не сломаны...
    Глаза Семы блестѣли, и на блѣдных, впалых щеках появился румянец. Он медленно поднял вверх жестянку с пивом и торжественно сказал:
    -- Итак, -- за это "ч т о - т о", что отличает нас от чекиста и коммуниста. Да здравствует "ч т о - т о"! 344
    Никто не закричал "ура". Всѣ как-то на нѣсколько секунд ушли в самих себя, в глубину своей души, словно провѣряя наличіе этого таинственнаго "что-то" и стремясь найти ему опредѣленіе...
    В молчаніи глухо звякнули жестянки-бокалы.
    Потом, подталкиваемый дружескими руками, поднялся покраснѣвшій Леня.
    -- Ну, а я что-ж, -- запинаясь, начал он. -- Мой тост короткій. Дай Бог, чтобы мы скоро встрѣтились на волѣ живыми и здоровыми... И тогда соберемся при свѣтѣ лагернаго костра и вспомним этот вечер соловецкаго сочельника. Братцы! Мы еще повоюем, чорт возьми... Ну, вот, ей Богу же!
    Звучат шутки, звенит смѣх, и мы забываем, что кругом воет буря, и мы находимся на страшном островѣ...
    Кто мог бы тогда подумать, что двоим из нас, тоненькому, кипящему оживленіем Димѣ и мужественному, суровому Сергѣю суждено остаться навѣк лежать в холодной землѣ этого острова...
    Но сегодня мы живем полной жизнью! Сочельник бывает один раз в году, а мы -- молоды. Чему быть -- тому не миновать!..
    Внезапно в сараѣ звучат тяжелые шаги. Чья-то рука ищет дверную щеколду. Мгновенно со стола исчезают и елочка, и бутылки, и к тому моменту, как дверь раскрывается, пропуская военный патруль, я уже держу в руках программу новогодних спортивных состязаній и дѣлаю вид, что мы ее обсуждаем.
    Старшій из красноармейцев, сам спортсмен, благодушно улыбается:
    -- Ладно, ладно, ребята! Я знаю -- у вас завсегда порядок. Сидите, сидите. Только смотрите, чтобы никто ни в коем случаѣ не выходил из станціи -- сегодня запрещено.
    Патруль уходит, а мы торжественно вытаскиваем из тайника боченок с брагой. Там и мука, и сахар, и изюм, и хмѣль, и всякія другія спеціи. Все это с громадными трудностями собиралось и копилось спеціально для сочельника и варилось Хаимом с видом средневѣковаго алхимика. Теперь настал торжественный момент откупориванія заповѣднаго боченка... 345
    Круглое лицо Хаима, нашего виночерпія, сосредоточено. Всеобщее молчаніе придает особую значительность этому моменту.
    Пробка скрипит, свист газа проносится по комнатѣ, вслѣд за этим происходит маленькій взрыв, и пѣнистая брага, при общих ликующих возгласах, шипящим потоком льется в подставляемыя кружки...
    Как мало, собственно, нужно, чтобы доставить радость усталым, забывшим об уютѣ и беззаботной улыбкѣ, сердцам! Одно дѣло -- заставить себя улыбнуться, другое дѣло -- улыбнуться от всего сердца...
    Саныч вытаскивает "одолженную" у жены какого-то чекиста гитару, и под вой вьюги в трубѣ и треск пылающих полѣньев тихо льются мягкіе аккорды струн и слова чудесной пѣсни:

    "Замело тебя снѣгом, Россія...
    Запуржило сѣдою пургой...
    И печальные вѣтры степные
    Панихиды поют над тобой..."

    А непокорная фантазія опять несется к иному міру, гдѣ нѣт гнетущих картин голода и террора...
    Вот сейчас во всем мірѣ празднуют Рожденіе Христа. Вездѣ сіяют радостныя лица, звучат сердечные тосты, мягко свѣтят камины, горят традиціонныя рождественскія свѣчи...
    Я выхожу из сарая. Буря уже прекратилась, и в небѣ плавно колыхаются чудесные снопы и полосы сѣвернаго сіянія. Розовые, красные, фіолетовые, голубые... Они беззвучно скользят и сіяют в неизмѣримой вышинѣ, мягко освѣщая снѣжныя поля... Сбоку неясно вырисовывается темный и величественный силуэт башен, соборов и стѣн кремля...
    Все тихо. Сегодня ночь Рождества Христова... "На землѣ мир и в человѣцѣх благоволеніе"...
    Внезапно недалеко за кла<д>бищем раздаются выстрѣлы... Волна холодной дрожи проходит по моему тѣлу...
    Так вот что обозначало приказаніе военнаго патруля "не выходить!"
    Сегодня -- ночь разстрѣлов...

    Яма

    Как-то, выходя из кремля, я столкнулся с низеньким 346 человѣчком.
    -- Ба, товарищ Гай! Как живете?
    Лицо Гая расплывается в улыбку. Еще бы! Наше знакомство началось с одиночной камеры на Лубянкѣ... Это его довели до полусумасшествія и заставили подписать приготовленныя слѣдователями показанія. Нѣкоторые его пріятели были разстрѣляны, часть ушла по тюрьмам и ссылкам, а его, уже ненужнаго свидѣтеля, послали в Соловки с приговором в 10 лѣт.
    И здѣсь Гай своими глазами наблюдал оборотную сторону совѣтской дѣйствительности.
    -- Ну, как дѣла, товарищ Гай? Да здравствует генеральная линія великой партіи и соціалистическое перевоспитаніе народа путем концлагерей?
    -- Да бросьте, т. Солоневич, -- мягким тоном просит Гай. -- Довольно насмѣхаться. Вижу я этот соціализм.
    -- Ладно, ладно, раскаявшійся грѣшник, -- шутливо говорю я, беря его под руку. -- Чтобы окончательно избавить вас от иллюзій, давайте пойдемте со мной сюда, на кладбище. Я вам там кое-что покажу, что закрѣпит ваше раскаяніе.
    За кладбищем, у лѣса мы подходим к большой прямоугольной ямѣ, вырытой еще осенью. Яма до половины чѣм-то наполнена, и это "что-то" полузанесено снѣгом.... Из под бѣлаго савана, наброшеннаго милосердным небом на этот страшный прямоугольник, синеватыми пятнами торчат скрюченныя руки и ноги мертвецов...
    Сколько их здѣсь, этих жертв безчеловѣчнаго лагернаго режима, безвременно погибших на этом забытом Богом островкѣ?
    В серединѣ ямы, гдѣ порыв вѣтра сорвал снѣг, обнажен почти цѣлый труп -- изможденный, страшный, костлявый. А у самых наших ног из под снѣга высовывается голова с синими губами, искривившимися в страшной гримасѣ, и холодным блеском остановившихся зрачков.
    -- Вот цѣна "достиженій революціи"! -- с горечью говорю я. 347
    -- Ax, оставьте, Солоневич, оставьте, -- истерически вскрикивает Гай и лихорадочно тащит меня назад. -- Зачѣм вы меня мучите всѣм этим?.. Боже мой! Не напоминайте мнѣ никогда, что я был с ними... Я уже довольно заплатил за свою ошибку...
    -- Да, но за вашу ошибку, другіе, там в я м ѣ, заплатили еще больше!..

    23 апрѣля 1928 года

    Парад в розницу

    Полярный апрѣль... Наступили чудесныя бѣлыя ночи. Еще холодные лучи солнца сіяют до поздняго вечера, и снѣг слѣпит глаза своей нестерпимой бѣлизной.
    Сегодня 23 апрѣля -- день св. Георгія Побѣдоносца. В прошлом году мы собрались вмѣстѣ, но в этом году этот сбор особенно опасен... По лагерю прошла волна "зажима" и преслѣдованій контр-революціонеров.
    Нѣсколько недѣль тому назад группа священников, собравшаяся помолиться вмѣстѣ, была арестована и посажена в изолятор по обвиненію в контр-революціонном заговорѣ...
    И на предварительном совѣщаніи мы, по мѣткому выраженію Димы, рѣшили отпраздновать наш день "не оптом, а в розницу" -- ограничиться только посѣщеніями друг друга...
    На дворѣ -- мороз и вѣтер. Сѣверный полярный круг не шутит и не сдается веснѣ. Я нахлобучиваю свою волчью шапку и отправляюсь в поход.
    В нашем сараѣ Дима отплясывает какой-то замысловатый индійскій танец, стараясь согрѣть застывшія ноги. Он только что принес из починочной мастерской нѣсколько пар красноармейских лыж и продрог до костей.
    -- Ты это куда, дядя Боб? Ей Богу, в сосульку превратился!
    -- Надо, братишечка, ребят-то наших повидать...
    -- Ах, парадный обход! Постой, пойдем вмѣстѣ. Вот только отогрѣюсь немного.
    -- Никак нельзя, Димочка. Пропуска для хожденія 348 по острову у тебя вѣдь нѣт. А теперь такія строгости -- как раз в карцер угодишь. Да и тут кому-то нужно остаться...
    -- Ладно, ладно, катись, Баден-Пауль Соловецкій... Что-ж дѣлать? Только ты там и за меня хорошенько потряси лапы ребятам...

    Человѣк долга

    Недалеко от нас к стѣнѣ Кремля прислонилось маленькое зданіе -- это наше пожарное депо. Ленинградскій скаут Володя поступил в депо простым пожарным, но скоро зарекомендовал себя таким спеціалистом, что он теперь уже начальник пожарной охраны.
    В дежуркѣ -- темно. Володя крутит ручку стараго телефона и с трудом узнает меня. Лицо его помято, и на щекѣ полоса сажи.
    Я молча протягиваю ему лѣвую руку. Нѣсколько недоумѣвая, он дружески пожимает ее, а потом, переводя глаза на зеленую вѣточку в петлицѣ моей тужурки (по традиціи русских скаутов 23 апрѣля каждый скаут должен в петлицѣ имѣть цвѣток или простую зеленую вѣточку) и радостно вскрикивает:
    -- А вѣдь и вѣрно, чорт побери... Вѣдь сегодня же двадцать третье! И как это я проворонил? Голова, правда, совсѣм заморочена; всю ночь не спал. Только что с пожара пріѣхали! Деревянный барак у Савватьева горѣл. Сам знаешь, какіе у нас порядки -- ни воды, ни огнетушителей. Люди послѣ работы спали всѣ, как убитые, и дневальный, видно, -- тоже... Там все лѣсорубы... Шестеро и сгорѣло, пока мы подоспѣли... Видишь, -- сказал он, протягивая ко мнѣ свои почернѣвшія от сажи и угля руки, -- самому пришлось работать в огнѣ...
    -- Да у тебя, брат, и на рожѣ-то слѣды геройства...
    Володя разсмѣялся.
    -- А хорошо, что ты все-таки зашел, напомнил. Надо и мнѣ нашу славную традицію выполнить.
    Он оглянулся. На стѣнкѣ дежурки висѣл портрет недавно умершаго основателя ЧК, Дзержинскаго, отличавшагося фанатичной жестокостью. Портрет был окружен вѣнком из золотых вѣток...
    -- Вот это кстати! Выручил, значит, "желѣзный чекист" скаута! 349
    Володя отламывает вѣточку от "вѣнка и, торжествующе улыбаясь, вдѣвает ее в петлицу тужурки.
    -- Пусть эта сволочь перевернется в гробу.
    -- Да он вѣдь в крематоріи сожжен...
    -- Ну, так пусть черти его в аду лишній разок за мой счет припекут... Тьфу, какія глупости в голову лѣзут, -- сам над собой разсмѣялся Володя. -- Но в нашем положеніи даже шиш в карманѣ показать, и то пріятно. Все-таки как-то на душѣ легче...
    Его утомленное лицо оживляется лукавой усмѣшкой...

    На грани сдачи

    В маленькой комнаткѣ ВПО (Воспитательно-Просвѣтительный Отдѣл), окутанный табачным дымом и гомоном спорящих голосов, над столом склонился наш художник Игорь. Перед ним длинная полоса бумаги, на которой вчернѣ уже выведено: "Труд без творчества есть рабство". Игорь накладывает краски на буквы, изрѣдка нервным движеніем откидывает со лба длинные волосы и от старанья незамѣтно для самого себя высовывает кончик языка.
    -- Здорово, Игорь!
    Среди окружающаго шума, поглощенный своей работой, Игорь не сразу откликается. Я трясу его за плечо.
    -- Эй, очухайся, мазилка. Я к тебѣ с поздравленіем пришел.
    -- Это дѣло, -- ласково отвѣчает он, крѣпко пожимая мнѣ руку. -- В отвѣт на твое поздравленіе я тебя сразу же и ограблю, -- Он быстрым движеніем выхватывает мою вѣточку и прикрѣпляет ее к своей рубашкѣ.
    -- Ты себѣ еще достанешь, а мнѣ отсюда никак не выбраться. Видишь, какой лозунг малюю. Как раз соотвѣтствующій для концлагеря...
    -- Да, лозунг подходящій. Вот его бы на лѣсозаготовки или на Кемь-Ухту -- сразу бы энтузіазм поднялся...
    Улыбающееся лицо Игоря покрыто какой-то зеленоватой блѣдностью. Он совсѣм истощен и, вдобавок, каждой весной его мучат приступы цынги. 350
    В Москвѣ он был кормильцем большой семьи, которая теперь живет впроголодь и не может помочь ему ни деньгами, ни посылками. Мы всѣ стараемся подѣлиться с ним, чѣм можем. Но велика ли может быть наша помощь? Всѣ мы живем полуголодными...
    Разгром скаутов, может быть, наиболѣе тяжело ударил именно по Игорю. Почти у всѣх из нас там, на волѣ, остались родные, которые из-за нашего ареста все-таки не голодают, а как-то перебиваются. А семья Игоря бѣдствует по-настоящему... А в перспективѣ у него -- еще долгіе годы ссылки, разлука с родными, лишеніе избирательных прав, невозможность учиться и свободно работать, словом, невеселая карьера контр-революціонера, сидящаго "на карандашикѣ" у ГПУ. Впереди разбитая жизнь, а Игорь весь кипит желаніем работать и творить... И мы не увѣрены, что он не сдастся под давленіем всѣх этих невеселых обстоятельств. Может быть, он подаст заявленіе покаяннаго типа и пойдет работать к піонерам, только-бы не сломать себѣ жизни. Конечно, его выпустят и дадут возможность работать.
    Всѣ мы понимаем его положеніе и его настроеніе и, если он даже и сдастся, никто из нас не кинет в него камнем осужденія:
    Но Игорь не трус. При прощаньи он церемонно салютует мнѣ, и его лѣвая рука смѣло тянется к моей через стол, заваленный коммунистическими лозунгами...
    О, это скаутское рукожатіе! Думал ли когда-нибудь Баден-Пауль, что по этому рукопожатію не только скауты будут узнавать друг друга, но и враги, настоящее, не игрушечные враги, будут вылавливать и ликвидировать скаутов, как преступников!..

    Представитель СММ

    Заглядываю в библіотеку. Там, уйдя с головой в свое дѣло, просматривает какую-то книгу низенькій, южнаго типа паренек Николай, коренастый, заросшій волосами, одѣтый в остатки того, что в дни "имперрріалистической бойни" именовалось бы солдатской шинелью... 351
    Николай в Соловках -- на особом положеніи. Его и боятся, и держат под особым контролем. Его отец -- видный московскій чекист, и на Николая смотрят, нѣкоторым образом, как на "блуднаго сына".
    Он уже давно порвал со своим отцом. Идея коммунизма, диктатуры и террора, в которых хотѣл воспитать его отец, чтобы подготовить себѣ достойную смѣну, вызвали в душѣ Николая только отвращеніе и жажду найти иныя, болѣе справедливыя формы соціальной жизни.
    Николай был крѣпко привязан к нашему братству, хотя скаутинг и на дал ему отвѣта на волнующіе его политическіе вопросы. Когда девятый вал разгромов пронесся над нашими головами, он рѣзко отказался от помощи и связей отца и вмѣстѣ с нами очутился на Соловках.
    Николай у нас -- рѣзко выраженный политик. Он проповѣдует мысль, что управлять страной должны не профессіоналы политики, не невѣжественная масса, не финансовые дѣльцы, не военная сила, не фанатики соціализма, а люди науки и знанія. Его idée fixe -- власть культурных и знающих людей.
    Он хорошо знал подпольную жизнь совѣтской молодежи, ея стремленія, исканія и недовольство совѣтской жизнью. Это он впервые разсказал мнѣ о могучей юношеской подпольной политической организаціи -- "Союза Мыслящей Молодежи", на которую ГПУ смотрит с такой тревогой и ненавистью...
    -- Борис, Борис, -- даже не здороваясь со мной, восклицает он. -- Гляди-ка, что я тут, в старых монастырских фоліантах вычитал: тут у монахов настоящій НОТ32) был, когда еще дѣдушки Тейлора и на свѣтѣ не было. Тут, брат, описаны производственные процессы солеварен и молочнаго хозяйства. Прямо чудеса! Знаешь, оказывается, еще в концѣ XIX вѣка англичане сюда ѣздили учиться постановкѣ молочнаго дѣла!...

    32 Научная Организація Труда.

    Он опустил свою книгу и взглянул на меня сквозь космы своих изсиня-черных волос.
    -- Вот это, брат, -- да!... Я, признаться, думал, что монахи, как это в совѣтских книгах пишут, -- так себѣ 352 -- лежебоки были, только молиться, да каяться умѣли, а вот, поди-ж ты... Молодцы! Вот это, вѣрно, настоящая коммуна была -- не чета нынѣшним, соціалистическим... Вот что значит спаивающая идея!... Вѣра в Бога, да альтруизм... Чорт побери!.. Мнѣ только сейчас пришло в голову -- как много общаго, вот, в общих установках монашества, рыцарства и скаутинга... У всѣх разная линія в жизни, а истоки-то одинаковые... Слушай, Борис. Ты брат, не обижайся. Катись себѣ дальше -- я сейчас слишком взволнован этими мыслями, чтобы с тобой калякать... Вот, как в головѣ все сляжется, тогда потолкуем...
    Пожав мнѣ руку, он поворачивается к полкам со старинными монастырскими книгами, недоступными другим заключенным, а только ему, как библіотекарю.
    Счастливец! Его мысль горит и сверкает, и его жизнь полна содержащем даже здѣсь, в условіях лагеря...

    "Профессор кислых щей"

    В одном из зданій кремля, в бывшей монастырской кельѣ, нынѣ красочно именуемой "комнатой научных работников", почти безвылазно сидит наша "ученая крыса", бородатый сосредоточенный Сережа. Он немного не от міра сего. Его вниманіе и силы ушли в разработку абстрактных проблем математики и астрономіи. Когда он был еще на волѣ, выдающіеся профессора пророчили ему блестящую карьеру, но волей ГПУ эта карьера была прервана.
    Сейчас он предложил ВПО разработать вопрос о вліяніи климатических перемѣн на ход рыбы по метеорологическим данным, сводкам рыбных артелей и старинным монастырским источникам.
    ВПО ухватилось за эту мысль: вот-де, можно щегольнуть перед наивными читателями совѣтских газет: "Посмотрите, мол. У нас, на Соловках, даже наука процвѣтает!"...
    И Сережа был немедленно снят с укладки кирпичей и поставлен на "научную работу".
    Когда видишь его за письменным столом, заваленным книгами и бумагами, ясно ощущается, что это -- 353 его сфера. И, дѣйствительно, Серж нѣсколько оторван от жизни и от нашей семьи. Его интересы выше и шире рамок настоящаго. Он не замѣчает окружающаго. Ему почти все равно, когда, как и что он будет ѣсть, сколько разнообразных дыр в его костюмѣ и что будет через год-два. Но память и точность нашего будущаго профессора замѣчательны, и свѣжая еловая вѣточка весело зеленѣет в петлицѣ его стараго, рванаго пиджака.
    -- Слушай, Серж! Пройдемся-ка по свѣжему воздуху, а то у тебя, как у Фридриха Барбароссы, борода сквозь стол прорастет...
    -- Нѣт, Борис, спасибо. Тут у меня как раз мысли ядовитыя назрѣли, да и Николай со старых полок гдѣ-то выкопал книгу о монастырском рыболовствѣ XVII вѣка. Я уж посижу, а ты там от моего имени попережми лапы ребятам. Это как раз по тебѣ -- циркулировать по разным мѣстам. А у меня темперамент книжный. Кстати, вот: получил я каким-то чудом письмо от Римы, пишет что и она, и твоя Ирина, и бѣдняга невѣста Сени -- Ниночка, и другія наши вдовыя жены основали в Москвѣ что-то вродѣ содружества скаутских жен и налаживают планомѣрную помощь и нам, мужьям-неудачникам, и холостякам-скаутам. Так что с первыми пароходами ждем прежде всего противоцынготных средств. Ты уж там по своей врачебной части распредѣли, что кому, да заодно и бодрость поддержи. Не зря же тебя Валерьянкой Лукьянычем зовут. А я уж за твое здоровье посижу -- работа заѣла.

    Апостолы скаутизма

    В строительном отдѣлѣ -- низком деревянном баракѣ, наскоро сколоченном из "горбылей", за чертежным столом склонились рядом двѣ головы -- Петро и Саша. Их положеніе в нашей скаутской семьѣ исключительное -- это наш "суд чести", наша скаутская совѣсть. Их моральный авторитет стоит так высоко в наших глазах, что каждый из нас старается оцѣнить свои поступки и рѣшенія под их углом зрѣнія. И если лица Петро и Саши 354 омрачаются, каждый из нас чувствует себя пристыженным.
    Сколько раз вопрос: "а как бы посмотрѣли на это "наши судьи"?" -- останавливал многих из нас от поступка, спорнаго с точки зрѣнія морали скаута.
    Нижегородец Саша -- это тип русскаго идеалиста. Худощавый и нѣжный, с большими сѣрыми глазами и мягкой улыбкой, он всегда невольно напоминал мнѣ Алешу Карамазова, который, по образному выраженію нашего скаутскаго поэта:

    "С отчаяніем во взорѣ
    У Бога вопрошает,
    Зачѣм Он создал мір,
    Во злѣ погрязшій?...
    Его душа, как нѣжная мимоза,
    Его вопрос, как острая стрѣла..."

    Ложь и неправда жизни жестоко бьют и ранят его душу. Трудно живется ему среди окружающаго гнета и произвола, и ему больно видѣть, как нѣкоторые из нас ищут и находят компромиссные пути для дѣятельности даже в этих условіях...
    Я часто чувстувую и на себѣ его грустный испытывающій взгляд и знаю, что ему больно видѣть меня в кругу тюремщиков, чекистов и наших "красных жандармов". Он согласен с тѣм, что занимаемое мной положеніе дает мнѣ возможность помогать многим, что это неизбѣжный компромисс в суровых условіях лагеря, но он не боец, а идеалист-мечтатель, и его душѣ тяжело. Инстинкт борьбы ему чужд.
    Другой чертежник -- Петро, такой же славный юноша, прямой и стройный, с ясным безхитростным умом и безмятежным сердцем. К нему как-то не пристает грязь жизни. Он находит силы в самом себѣ, чтобы спокойно переносить свое положеніе. Никто не слыхал от него ни одной жалобы и рѣзкаго слова осужденія. Он всегда старается вдуматься в причины поступка, в причины ошибки, и его мнѣнія, в противоположность суровому сужденію Саши, всегда снисходительны и человѣчны. Саша судит поступки с точки зрѣнія скаутской морали, Петро оцѣнивает их, еще и снисходя 355 к человѣческой слабости, учитывая ненормальную обстановку жизни и считая наши скаутскіе законы только недостижимым идеалом, уклоненія от пути к которым неизбѣжны.
    И рѣзкость и нѣкоторая нетерпимость Саши удивительно сочетаются с человѣчностью и снисходительностью Петро, и многіе из нас, послѣ разговора с нашим "судом чести", уходили как-будто морально просвѣтленные... Когда я вспоминаю об этих цѣльных натурах, в ушах невольно звучат стихи московскаго скаута:

    "Ни горы, ни море,
    Ни небо, ни степи,
    Ни лица людей и ни тѣло;
    Самое прекрасное,
    Что есть на землѣ и в искусствѣ,
    Это -- душа человѣка..."

    Ребята встрѣчают меня ликующе, и их рукопожатіе особенно сердечно. Вѣдь сегодня день нашей радости, праздник скаутов всего міра, и их глаза сіяют...
    И, уже уходя, я вижу с дороги, как через грязное стекло, заткнутое сбоку куском пакли, кивают мнѣ радостныя лица наших "апостолов скаутизма", как с ласковым уваженіем зовем мы Сашу и Петро...

    Медвѣжій тюлень

    У большого буксирнаго парохода, ремонтирующагося и вытащеннаго на берег, раньше, в дни славы монастыря, называвшаяся "Архистратигом Михаилом", а теперь переименованнаго в "Энгельса", я не без труда нахожу нашего славнаго Глёба.
    Он у нас штурман дальняго плаванья... Да и кого только нѣт среди скаутов, сосланных на Соловки! Мы частенько смѣемся, что если бы ГПУ, вмѣсто Соловков, послало нас с нашими герлями на какой-нибудь необитаемый остров, наша республика была бы лучшей в мірѣ...
    Судьба нашего Глёба сложилась особенно обидно. Сын адмирала (Н. Ф. Бострем), он кончил курс учебы в Англіи и пріѣхал перед самой революціей в Россію, чтобы отдать свои знанія родному флоту. Но не довелось ему 356 поплавать на вольных кораблях по свободным волнам со своей молодой, женой-скаутом... Теперь он плавает на баржах, катерах и параходах, принадлежащих ГПУ, и по морю, которое с полным правом можно бы было назвать морем "полярной каторги"...
    Широкоплечая, медвѣжья фигура Глёба рисует его каким-то увальнем, каким-то моржом. И, дѣйствительно, на сушѣ он как-то вял, неповоротлив и почти сонлив. Но как-то мнѣ довелось видѣть его на водѣ: он преобразился в родной стихіи, стал совсѣм иным -- быстрым, точным, стремительным, настоящим "морским волком". Помню, как весело сіяло его лицо, когда его буксир в шторм точно развернулся и цѣпко пришвартовался к пристани...
    Но сейчас он на берегу. Он медленно откладывает в сторону англійскій ключ, методически и аккуратно вытерает куском пакли свою ладонь от масла и копоти и долго и крѣпко трясет мою руку, весело улыбаясь. Он, наш Глёб, не разговорчив. Да и все понятно в день 23 апрѣля в крѣпком рукопожатіи двух скаутов, запертых на страшном островѣ...

    Измученным и продрогшим возвращался я домой послѣ своего "парада в разсрочку". Но на душѣ было свѣтло и радостно.
    Медленно шел я мимо величественной кремлевской стѣны, пытаясь проанализировать всколыхнувшія мою душу впечатлѣнія сегодняшняго дня...
    Вот сколько их, моих братьев по скаут-значку и Соловкам! Всѣ разные, каждый характерен по своему, а вмѣстѣ с тѣм, в каждом из них есть что-то одинаковое, что-то душевно высокое и крѣпкое. Недаром вѣдь со всѣх концов Россіи прислали сюда, в этот полярный лагерь, самый суровый и страшный, именно эту молодежь...
    Что же заставило их не сдаться перед мощью ГПУ? Что дало им силы не отступить перед перспективой исковеркать свое будущее и, может быть, даже заплатить головой за свое сопротивленіе?
    Да, всѣ они скауты... Но как могло случиться, что идея воспитанія молодежи, брошенная почти 30 лѣт тому назад не педагогом, не ученым, не философом, не учителем 357 жизни, а простым боевым англійским офицером, так овладѣла молодыми сердцами, что в дни испытаній подняла тысячи их на геройскіе подвиги?
    Вѣдь вся безнадежность и опасность сопротивленія была ясна каждому. Идти со своей идеей и молодым задором против колоссальной мощи ОГПУ было бы как-будто бы так легкомысленно. Так что же питало гордость и несгибаемость этой молодежи в ея заранѣе обреченной на неудачу борьбѣ против давящей лапы ГПУ?..
    Эта мысль захватила меня. В самом дѣлѣ, как опредѣлить ту силу, которая побудила безоружную молодежь безстрашно смотрѣть в свирѣпые глаза террора и даже здѣсь, в самой пасти ГПУ, не признавать себя побѣжденной и раздавленной?..
    Я вспомнил сотни и сотни скаутов, их жизнь, их чувства, надежды, стремленія, еще раз мысленно пробѣжал глазами по рядам моих соловецких друзей, заглянул вглубь своей души и увѣренно отвѣтил:
    Мы не сдались потому, что нам было противно насиліе над нашими убѣжденіями; потому, что мы не хотѣли согнуться перед властью грубой силы; потому, наконец, что никто из нас не чувствовал себя виновным перед своей Родиной-Россіей, которой мы служили...
    Мы не отозвались на предложеніе Комсомола -- калѣчить дѣтскія души в отрядах піонеров, и не порвали нашей братской связи из-за страха перед репрессіями ГПУ. Мы честно и прямо называли себя скаутами и так же прямо выполняли свой долг, как мы его понимали.
    Наша совѣсть и гордость не позволили нам понести к ногам ГПУ покаянной мольбы о прощеніи. Она диктовала нам прямой путь. Этот путь привел нас в Соловки. Ну, так что-ж?
    Может быть, какой-нибудь скептик, волосы котораго убѣлены пылью длинной жизненной дороги, и мог бы сказать нам тоном мягкаго упрека:
    -- Развѣ стоило коверкать свою молодую жизнь из-за юной задорности и несгибаемости? Это вѣдь -- дѣтское донкихотство.
    Но вѣдь мы боролись не за скаутскую организацію, не за право дѣтей собираться в патрули, носить широкополыя шляпы и ходить в походы. 358
    Мы были солдатами великой арміи молодежи, которая не пошла ни под угрозой нагана, ни за приманкой пайка по пути безбожія, интернаціонала и крови... В этой арміи были бойцы разных степеней активности. Были и террористы, и боевики, и подпольщики, и политики. Скаутскій отряд оказался носителем моральной силы нашей идеи. Он не успѣл сплотиться в кулак для политическаго сопротивленія, но в сотнях и тысячах городов Россіи он показал свою несгибаемость, свою моральную силу и с честью вынес первое испытаніе, которое судьба поставила на пути скаутскаго братства всего міра. Русскіе скауты показали, что Россія, національная Россія, может поставить их в ряды тѣх сыновей, которые остались до конца на русском посту...
    Мы не сдались, и грубая сила могла только разметать нас по всему лицу нашей Родины. Многіе погибли под ударами террора, но в душѣ оставшихся, закаленных испытаніями, по-прежнему горит Огонек Россіи.
    И если когда-нибудь будет подсчитываться количество погибших на великом пути прогресса человѣчества, количество жертв в борьбѣ за идею правды и любви, -- тогда молодежь всего міра с чувством гордости и уваженія склонится перед памятью русских скаутов.
    Ибо русскіе скауты даже в вихрѣ пожара революціи не склонили перед грубой силой своих знамен...

    Послѣдній взгляд на Соловки

       "Бог не без милости,
       Казак не без счастья..."

    Всѣ испытанія послѣдних лѣт все большей больше отражались на состояніи моих больных глаз. Закон Locus minoris resistentiae (мѣсто наименьшаго сопротивленія) сказывался в полной мѣрѣ. В моем организмѣ оказалось наслѣдственно слабое мѣсто -- глаза, и по этому мѣсту ударили всѣ невзгоды.
    Думать о леченіи и уходѣ здѣсь, на Соловках, было бы наивностью. Люди с послѣдними степенями туберкулеза посылались сюда и гибли сотнями от лагерных условій, от работы, от цынги, от полярнаго климата... Гдѣ мнѣ, контр-революціонеру, было мечтать о том, что вопрос о 359 моем гаснущем зрѣніи обезпокоит кого-либо из чекистов?.. Меня спасла помощь брата и жены. Гдѣ-то там, в Москвѣ, от скромнаго бюджета отрывались крохи и посылались мнѣ... Не будь этого -- не уйти бы мнѣ с Соловков живым и зрячим...
    Но я боролся за зрѣніе со всей своей изворотливостью, и так же боролись за это и в Москвѣ. Я не могу писать, как удалось мнѣ добиться успѣха, но неожиданно в концѣ апрѣля 1928 г. разразился гром среди яснаго неба. Пришла бумажка:
    "Заключеннаго Солоневича, Б. Л. направить в Ленинград, в тюремную больницу имени д-ра Гааза"...
    И вот, как-то вечером мнѣ объявили, что рано утром я на лодкѣ отправляюсь на материк...
    Пароходное сообщеніе между Соловками и материком поддерживается только около 6 мѣсяцев в году. Остальное время гавани замерзают, и около острова образуется полоса льда в 3-4 километра шириной. Само море цѣликом не замерзает, и в хорошіе дни на лодкѣ можно проскочить, хотя и с большим риском, в Кемь. И вот, единственным пассажиром такой лодки в апрѣлѣ 1928 года оказался я.
    Рано утром шел я со своей сумкой, постоянной спутницей моих странствованій, дошедшей вмѣстѣ с хозяином и до Финляндіи, по льду к лодкѣ.
    День обѣщал быть тихим и морозным. Солнце гдѣ-то уже поднялось, но было скрыто в розовом туманѣ. Блѣдно-голубое, какое-то призрачное небо свѣтлѣло все больше. Мы подошли к краю ледяной каемки и стали грузить вещи на лодку.
    Солнце показало, наконец, свой блѣдно-красный, матовый край над завѣсой тумана, и дальній монастырь внезапно расцвѣтился мягкими красками. Покрытыя инеем и снѣгом стѣны Кремля засіяли каким-то розовым блеском. Крыши башен темнѣй обрисовались на свѣтлом небѣ, а громады соборов как-бы поднялись во весь свой величественный рост, доминируя над окружающей картиной...
    Мы сѣли в лодку и оттолкнулись от льда. 360
    Прощай, старый монастырь!.. Много видѣл я на твоей груди такого, что лучше бы никогда не видѣть человѣческому глазу...
    Прощайте, Соловки, остров пыток и смерти!..
    Но тебѣ, Святая вѣковая твердыня, тебѣ -- до свиданья... Если, Бог даст, я еще вернусь к тебѣ -- вернусь тогда, когда опять будут сіять твои кресты, гудѣть колокола, а о мрачном прошлом напоминать будут только памятники на братских могилах-ямах...
    Я пріѣду склонить свои колѣна перед памятью жертв, заливших своей кровью и слезами твою грудь и твое святое имя... 361

    __

    Глава VI

    Сибирь

    "Помню, помню, помню я,
    Как мене мать любила,
    И не раз, и не два
    Она мнѣ говорила:
    Срѣжут волос твой густой
    Вплоть до самой шеи,
    Поведет тебя конвой
    По матушкѣ Расеѣ..."
    Арестантская пѣсня

    Во льдах

    Двое суток пробивалась наша лодка через морскіе льды. Сверкающіе ледяные массивы с угрожающим скрипом окружали нашу скорлупку, как бы сознательно стремясь раздавить нарушителей полярнаго покоя. Усатыя морды тюленей с любопытством глядѣли на нас с высоты причудливых изломов ледяных гор, а бѣлая ночь окружала нас своим мягким полумраком.
    На серединѣ пути громадный обломок ледяной горы с грохотом упал в море за кормой нашей лодки, и взмывшая волна залила до половины нашу шлюпку. Застревая среди льдин, волоча лодку по плоским массивам, со всѣм напряженіем гребя в узких корридорах между льдинами, чтобы успѣть прорваться в открытое мѣсто из суживающагося капкана, без сна и горячей пищи, мы медленно пробивались к берегу.
    Полузамерзшими, мокрыми и истомленными мы все-таки благополучно прибыли, наконец, на материк. Опять гнусный Кемперпункт... Но сознаніе того, что остров Соловки остался позади и впереди намѣчаются какія-то новыя перспективы, оживляло меня и наполняло новыми надеждами. 362

    Сильнѣй дружбы

    В Кемперпунктѣ мнѣ пришлось около недѣли ожидать отправки в Ленинград. Пересыльный пункт продолжал оставаться самым гнусным мѣстом во всем мірѣ, но на этот раз мое положеніе было совсѣм иным: я был уже старым заключенным, с опытом и связями, легко увильнул от лагерных работ и изрѣдка даже получал отпуск в "вольный город" Кемь, расположенный в 10 клм. от пункта. И с чудесный ощущеніем вырвавшагося из клѣтки звѣря я гулял по кемьским улицам -- мосткам из досок, проложенным на болотах и скалах -- и с интересом осматривал старинныя бревенчатая часовенки и избы карелов и единственный в городѣ двух-этажный каменный дом управленія лагеря.
    Как-то раз вечером, во время такой прогулки, когда рѣдкія снѣжинки крутились в струях морского вѣтра, до моего слуха донесся веселый, жизнерадостный смѣх.
    В этом сѣром, мрачном городѣ у полярнаго моря, рядом с Соловецким лагерем, задушевный смѣх был настолько рѣдким явленіем, что я невольно направился в сторону, гдѣ впереди меня раздавались чьи-то шаги, говор и смѣх. Скоро в туманѣ сверкающих снѣжинок (несмотря на вечернее время, солнце было еще высоко) я различил фигуры смѣющихся людей -- слитый силуэт мужчины и женщины -- вѣрнѣе, дѣвушки, -- тѣсно прижавшихся друг к другу и, видимо, всецѣло поглощенных своими разговорами и дѣлами. Я медленно шел за этой парочкой, чувствуя себя немного виноватым за подглядываніе, но искренно наслаждаясь взрывами веселаго смѣха, то и дѣло долетавшими до меня сквозь порывы вѣтра.
    На перекресткѣ пустынной улицы мужчина оглянулся по сторонам, и, видимо, никого не замѣтив, нѣжно обнял дѣвушку за талію. В слѣдующій момент, поддѣтый ловкой подножкой, он уже лежал в сугробѣ снѣга, и его спутница со смѣхом сыпала ему за воротник пригоршни снѣга. Бой разгорался. Звуки веселой возни как-то странно раздавались среди безмолвія покосившихся от времени, почернѣвших изб.
    Наконец, мужчина поднялся и, к моему удивленію, 363 побѣдительница нѣжно его поцѣловала и стала заботливо счищать с его куртки слѣды снѣжнаго купанья.
    В этот момент "пострадавшій" повернулся в мою сторону и удивленно вскрикнул:
    -- Боже мой! Дядя Боб! Неужели ты?
    И оставив удивленную дѣвушку, он бросился ко мнѣ. Мы сердечно обнялись. Это был нижегородскій скаут Борис, еще осенью отправленный в Кемь в управленіе СЛОН'а.
    Схватив за рукав, он стремительно потащил меня к дѣвушкѣ.
    -- Вот, знакомься, Надя, -- скаутмастор Солоневич. Проще говоря, дядя Боб, о котором ты, конечно, не раз и не два, и не три слыхала. А это, Борис Лукьянович, -- наша машинистка Надя, московская герль. Мы тут в управленіи на-пару работаем.
    -- Вижу, вижу, что на-пару, -- разсмѣялся я, пожимая руку дѣвушкѣ. -- Я уж тут, грѣшным дѣлом, подглядывал, как это вы тут дрались...
    Надя, одѣтая в старую, заплатанную жакетку, видимо, еще времен тюрьмы и этапов, чуть покраснѣла и, поправляя выбившіеся из-под платочка волосы, засмѣялась.
    -- Да мы это так -- дурили.
    -- И вродѣ, как Борис был положен на обѣ лопатки?
    -- Да вѣдь ты, конечно, сам знаешь, что между герлей и змѣей подколодной, собственно, большой разницы-то и нѣт. У нея и патруль так звался...
    -- Ах, ты, негодный! -- замахнулась на него Надя. -- Вот я тебѣ...
    Но мой тезка мигом спрятался за мою спину и шутливо высунул язык.
    -- Шалишь, Наденька, теперь не достанешь. Мы за дядей Бобом, как за стѣной соловецкой.
    -- Ладно, ладно, ребята. Да возсіяет мир в ваших сердцах. Чтобы вы не дрались, позвольте я вас раздѣлю. Вы, Надя, берите меня под руку с этой стороны, а ты, побѣжденный, -- с этой.
    -- Есть, капитан... А скажи, прежде всего, какими вѣтрами тебя сюда занесло?
    -- Вѣтры, по совѣсти сказать, прямо с неба свалившіеся. Ѣду в Питер глаза лѣчить! 364
    -- Вот это здорово! Как же тебѣ это удалось?
    -- Это, братишка, длинная исторія. Тут все: и блат, и связи, и собственный напор, и счастье -- все есть.
    -- А вы, дядя Боб, сейчас свободны? -
    -- Как птичка небесная. Ѣхать мнѣ только через нѣсколько дней.
    -- Вечерок с нами проведете?
    -- Если угостите стараго мрачнаго соловчанина своим смѣхом -- с наслажденіем.
    -- Ну, этого товара у нас милліоны тонн.
    -- Весной особенно -- я вижу. А тебѣ, Борис, можно выкрутиться на вечер?
    -- Да я пробуду повѣрку и опять ходу дам. Я вѣдь в общежитіи отвѣтственных работников живу -- внѣ Кемперпункта... Ребята вмѣсто меня куклу на кровати сдѣлают на случай обхода... Это все проработано. А тебѣ ничего поздно вернуться?
    -- Малахова помнишь?
    -- Комзвода? Капитана футбольной команды "Динамо"?
    -- Да. Ну, так он дежурный по пункту... Свой в доску и брюки в полоску.
    -- Так пойдемте ко мнѣ? -- сказала Надя.
    -- Как это к вам? Куда?
    -- Да ко мнѣ, в комнатку. Я здѣсь комнатку снимаю у одного рыбака.
    -- Комнатку? Развѣ вы не в баракѣ заключенных живете?
    Дѣвушка с шуточным презрѣніем выпятила нижнюю губку:
    -- Заключенных? Ах, что вы, Борис Лукьяныч? За кого вы меня принимаете? Вы имѣете дѣло не с какой-нибудь лишенной всѣх прав заключенной, а с вольной гражданкой!
    Я удивленно поглядѣл на Бориса.
    -- Вѣрно, вѣрно. Надя теперь вольная!
    -- Да, да, конечно, -- вспомнил я. -- Вы же только 2 года имѣли и, вѣроятно, уже срок-то закончили.
    -- Давно уже... 365
    -- Так почему же вы не уѣхали? Вам вѣдь вѣрно "-6" дали?33)

    33 Минус 6 -- это род ссылки, при которой административно высылаемый сам выбирает себѣ мѣсто ссылки, не имѣя права въѣзжать в 6 главных городов СССР. Бывает еще -12, -24 и даже -36. Это -- одна из мягких видов совѣтских ссылок.

    -- Да. Но я не знаю еще, куда ѣхать. Вот, куда Борю пошлют!..
    Я опять удивленно взглянул на нижегородца.
    -- Да, да, -- опечаленным тоном сказал Борис. -- Ничего, брат, не сдѣлаешь -- заболѣла Надя.
    -- Чѣм заболѣла? -- не понял я шутки.
    -- Да вот, Boriscarditis'ом.
    -- Чѣм, чѣм?
    -- Да вот, тяжелым, воспаленіем сердечно-суставной сумки на почвѣ раненія сердца bacillus boy-scouticus.
    -- Ах, ты, насмѣшник! -- притворно разъярилась Надя и, бросившись к сугробу, стала скатывать снѣжок.
    -- Не буду. Ей Богу, не буду, Наденька, -- стал Борис на колѣни. -- Сам болен, мое золотко, сам болен. Не убивай меня. Дай пожить еще какую-нибудь сотенку лѣт...
    -- А будешь издѣваться над бѣдной беззащитной дѣвочкой? -- сурово спросила Надя, стоя над нижегородцем с поднятых снѣжком.
    -- Вот, лопни мои глаза!.. Вот, ни в жисть! Вот, провалиться мнѣ на этом самом мѣстѣ...
    -- Ну, ладно, так уж и быть. На этот раз прощаю! -- с видом милостивой королевы сказала Надя. Борис мигом вскочил и быстро чмокнул Надю в губы.
    -- Вот, и мудрый д'Артаньян говорил: "Всегда можно сладить с женщинами и дверьми, если дѣйствовать с ними нѣжно".
    -- Ах ты!.. -- хотѣла опять протестовать Надя, но Борис уже говорил мнѣ серьезно.
    -- Это мы, дядя Боб, так себѣ -- дурачимся от полноты сердец: мы теперь жених и невѣста...
    Когда затихли поздравительныя слова и отвѣты, я спросил:
    -- Так почему же вы все-таки не уѣхали? 366
    -- Да вот, что с ней сдѣлаешь! Вбила себѣ в голову: вмѣстѣ, да вмѣстѣ ѣхать. Ну, хоть ты что хочешь!.. Бабья логика!.. Я ей сколько раз доказывал, что если она сейчас уѣдет, то к моменту моего освобожденія она может деньгу подмолотить и потом пріѣхать ко мнѣ в ссылку... Так вот, нѣт -- опять свое: "вмѣстѣ да вмѣстѣ"...
    -- Опять ты, Боря, рѣшенные вопросы перерѣшать хочешь. Вот уж эти мнѣ мужчины. Как-будто бы их логика только и есть на Божьем свѣтѣ. А у нас -- все бабьи капризы...
    -- Так почему же вы, в самом дѣлѣ, остались?
    -- Ну, как же, Борис Лукьянович, -- серьезно отвѣтила дѣвушка. -- Вы вѣдь знаете, гдѣ мы находимся. Мало ли что может случиться -- я все-таки здѣсь, под боком, и на положеніи почти вольнаго человѣка -- могу помочь... А мало ли что может случиться -- болѣзнь, тюрьма, какая-нибудь отправка. Вѣдь бывал же он на страшной этой Кемь-Ухтѣ... А тогда еще хоть силы были... А теперь, послѣ двух лѣт такой, вот, жизни... Каково мнѣ будет там, в Россіи, быть "вольной" и думать о его положеніи? Нѣт, уж я лучше подожду, а потом вмѣстѣ поѣдем...
    -- Ну вот, что вы сдѣлаете с таким женским упрямством? -- отозвался Борис, но, несмотря на взятый им шутливый тон, нотка растроганности прозвучала в его голосѣ. -- Видите сами... Безнадежно... Как окончила свой срок, так пошла к самому Эйхмансу (Начальник Управленія СЛОН'а). Как она там к нему прорвалась -- спросите у нея. Вѣдь недаром говорят -- пьяным, да влюбленным судьба ворожит. А тот в хорошем подвыпившем настроеніи был -- растрогался, разрѣшил на общих основаніях остаться, даже еще паек выписал... Ах, ты, чудачечка моя милая!..
    -- Почему же чудачечка?
    -- Да вот -- цѣлый год потеряешь!
    -- Много ты понимаешь! -- тихо отвѣтила дѣвушка. -- Да вѣдь этот год, Бог даст, мы будем вмѣстѣ... 367

    Ленинградскій ДПЗ

    Ленинградскіе профессора рѣшили, что болѣзнь моих глаз неизлѣчима и что возвращеніе в климат и условія жизни в Соловках грозит мнѣ слѣпотой34). Этот медицинскій акт был направлен в Москву, а я переведен из больницы в тюрьму (раз неизлѣчим -- так чего же держать в больницѣ?).

    34 Мой "status praesens":
    Myopia magna gravis -- 23, O D.
    Visus sine correctiae -- 3/200
    " cum correctiae -- 0,3
    Chorioretinitis gravis chronica cum staphylomae posteriori utrii oculis.

    Очень трудно было расчитывать, что московское ГПУ примет во вниманіе угрозу слѣпоты и не пошлет меня обратно в Соловки. В многочисленных лагерях ОГПУ погибали тысячи и тысячи тяжело больных, особенно туберкулезных, и я не мог расчитывать на благопріятный исход. Мои родные в Москвѣ, как говорят, "нажали всѣ кнопки", и мнѣ в ожиданіи отвѣта из Москвы пришлось провести нѣсколько томительных мѣсяцев в общей камерѣ Ленинградскаго ДПЗ (Дома Предварительнаго Заключенія).

    Столѣтній узник

    "Боль жизни сильнѣе интереса к жизни. Вот поэтому религія всегда будет побѣждать философію."
    В. Розанов

    В нашей тюремной камерѣ -- 18 "штатных" мѣст: 18 желѣзных привинченных к стѣнам коек. Теперь эти койки стоят вертикально, словно ржавые, погнутые обломки стараго забора. Эти койки уже много лѣт не опускались на пол, ибо совѣтскій "жилкризис" не выпускает из своих лап и тюрьмы, и населеніе этих тюрем спит по иному, не на койках, этих "пережитках проклятаго буржуазнаго прошлаго"... 368
    Только что прошла вечерняя повѣрка, и в строю у нас оказалось 57 человѣк... "Перевыполненіе соціалистическаго плана", что и говорить...
    Послѣ повѣрки мы дожевывали корочки хлѣба -- остатки фунтоваго пайка -- и стали готовиться ко сну. Дежурные внесли из корридора два десятка деревянных щитов и разложили их рядышком на полу. На этих щитах, соблюдая нехитрыя арестанскія правила общежитія, стало размѣщаться все пестрое, разноплеменное населеніе нашей камеры. На этом "Ноевом ковчегѣ" для всѣх мѣста не хватило, и человѣк 15 (из числа прибывших послѣдними) стали заботливо разстилать на холодном цементном полу свои пиджаки и куртки, устраивая себѣ ночное логово по образцу диких звѣрей.
    Кого только нѣт в числѣ моих товарищей по камерѣ! Старики и подростки, крестьяне и рабочіе, нѣсколько студентов, сѣдой профессор, нѣсколько истощенных интеллигентных лиц, люди с военной выправкой, измученный старый еврей, кучка шумливых безпризорников, для которых тюрьма и улица -- их привычное мѣстопребываніе... И всѣх нас спаяло положеніе узника совѣтской тюрьмы, званіе "классоваго врага и соціально-опаснаго элемента" и трагическая перспектива многих лѣт каторжнаго труда в концентраціонных лагерях.
    Постепенно шум стал стихать. Каждый как-то нашел себѣ мѣсто, и вскрики и ругань все рѣже перекатывались над сѣрой массой лежащих людей. Сон -- единственная радость узника -- стал понемногу овладѣвать голодными и измученными людьми.
    Поудобнѣе приладив в видѣ подушки свою спинную сумку и накрывшись курткой, я сам стал дремать, когда внезапно в тишинѣ корридора раздались шаги нѣскольких людей. Еще десяток секунд и шаги остановились у дверей нашей камеры. С противным лязгом звякнул замок и двое надзирателей ввели в двери высокого человѣка с длинной сѣдой бородой.
    Старик этот ступал как-то неувѣренно, и было странно видѣть, как наши, обычно грубые, сторожа бережно поддерживали его под руки. В полумракѣ камеры, освѣщенной только одной тусклой лампочкой в потолкѣ, можно было с трудом различить блѣдное лицо старика, обращенное 369 прямо вперед, словно он не смотрѣл на лежавших перед ним людей.
    -- Эй, кто у вас тут староста? -- спросил один из надзирателей.
    Я вышел вперед.
    -- На, вот, принимай-ка старика. -- В грубом, рѣзком голосѣ надзирателя слышалась какая-то странная сдержанность, словно он чувствовал себя неловко.
    -- Устрой его тута как-нибудь получше... Ежели что нужно будет -- позови кого из наших... Для такого случа`я...
    Он запнулся и, просовывая мою руку под руку старика, сурово, как бы стыдясь мягких ноток голоса, добавил:
    -- Ну, держи, чего там...
    Я удивленно взял протянутую руку, и старик тяжело оперся на нее. Опять звякнул замок камеры, и мы остались одни с новым товарищем по несчастью. Затѣм старик медленно повернул голову ко мнѣ, и только тогда я увидѣл, что он слѣп...
    По неувѣренным движеніям старика и, вѣроятно, по направленію моего взгляда и выраженію лица и всѣ остальные заключенные замѣтили это, и гудѣвшая тихими разговорами камера как-то сразу смолкла, волна вѣтра задула всякій шум...
    Нѣсколько секунд всѣ молчали. Потом старик медленно поклонился в пояс и тихо, но внятно сказал:
    -- Мир дому сему...
    Это старинное полуцерковное привѣтствіе, обращенное к нам, узникам, оторванным от настоящаго дома и семьи, показалось настолько странным, что никто не нашелся сразу, что отвѣтить. Всѣм нам казалось, что появленіе этого старика -- какой-то сон.
    Что-то непередаваемо благостное было в выраженіи его спокойнаго, обрамленнаго сѣдой бородой лица, и мнѣ в первыя секунды показалось, что передо мной какой-то угодник Божій, каких когда-то, еще мальчиком, я видѣл на старинных иконах. И теперь казалось, что этот угодник чудом перенесен в нашу камеру, и что наша тоскливая 370 тюремная жизнь прорѣзана каким-то лучом сказочной легенды...
    Но эти нѣсколько секунд растерянности прошли. Живой старик тяжело опирался на мою руку и молчал. Жизнь требовала своего...
    -- Спасибо, дѣдушка, -- нѣсколько опомнившись, невпопад отвѣчал я. -- Пойдемте, я вас как-нибудь устрою на ночь.
    Осторожно проведя старика между лежавшими людьми, я привел его в свой угол. Там, рядом со мной лежал и теперь сладко спал Петька-Шкет, молодой вор, паренек, никогда не знавшій дома и семьи, отчаянная башка, драчун и хулиган, в вечерніе часы разсказывавшій мнѣ всякіе случаи своей безпризорной жизни.
    -- Слушай, Петька, потѣснись-ка малость! -- толкнул я парнишку. -- Тут, вот, старика привели. Нужно мѣсто дать...
    Заспанное лицо Петьки недовольно поморщилось. Не открывая глаз, он раздраженно заворчал:
    -- К чортовой матери... Пущай под парашей ложится... Я не обязан...
    Сосѣд сердито толкнул его кулаком в бок :
    -- Да ты посмотри, хрѣн собачій, кого привели-то!
    Петька приподнялся с явным намѣреніем испустить поток ругательств, но слова замерли у него на языкѣ. Он увидѣл перед собой высокую, величавую фигуру старика, и остатки сна мигом слетѣли с него. Он удивленно вытаращил глаза и выразительно свистнул.
    -- Ого-го-го!.. Вот это -- да!..
    И, не прибавив больше ни слова, паренек молча свернул свой рваный пиджак и уступил мѣсто "товарищу". Я помог старику опуститься на щит и положить под голову маленькую котомку. Устроившись немного поудобнѣе, мой новый сосѣд перекрестился и неторопливо сказал:
    -- Ну вот, Бог даст, и отдохну нѣсколько деньков... А то два мѣсяца, как все везут и везут...
    -- А откуда вас, дѣдушка, везут-то? -- несмѣло спросил кто-то из лежавших.
    -- Да издалека, сынок, издалека. С Афона... С Новаго Афона, святого монастыря Божьяго... 371
    -- А за что это вас?
    -- Не знаю, сынок. По правдѣ сказать, сам не знаю, -- спокойно и мягко отвѣтил старик. -- Мнѣ не сказали. Прямо со скита взяли. Я там схимником, монахом в горах жил. Монастырь-то самый давно уже забрали, но меня, вот, пока не трогали... Развѣ-ж я кому мѣшаю?..
    Старик говорил медленно, и к мягкому звуку его голоса с затаенным дыханіем прислушивалась вся камера. Каким-то миром вѣяло от слов старика, хотя эти простыя слова были полны трагическаго смысла. Но в его голосѣ чувствовалась какая-то примиренность с жизнью, какое-то глубокое душевное спокойствіе, умиротворяюще дѣйствовавшее на всѣх нас, напряженных и озлобленных.
    -- А гдѣ это вы, батюшка, глаза-то свои потеряли? -- с живым сочувствіем спросил какой-то маленькій крестьянин.
    -- Эх, давно, сынок, давно дѣло было... Послѣ войны. Годочков этак с десять тому назад. Когда голод-то первый был, наказаніе за грѣхи наши... Да и то сказать, глаза-то у меня, вѣрно, уж некрѣпкіе были. Много лѣт на Божьем свѣтѣ прожил. Уж и забыл точно... Кажись, как-бы 108 или 109 годов живу. Теперь Божьему свѣту уж только по памяти радуюсь. Ночь вѣчная перед глазами...
    На блѣдном лицѣ монаха под сѣдыми усами появилась едва замѣтная грустная улыбка. Но глаза его смотрѣли по-прежнему в одну точку немигающим мутным взглядом.
    -- Господи Боже! -- не выдержал кто-то. -- Да за что-ж вас сюда послали?
    -- Да я уж говорил, сынок, что не знаю. Какой с меня вред? А вот, все возят по тюрьмам разным. Три годочка какого-то лагеря назначили...
    -- Соловки, вѣрно?
    -- Не знаю, сынок, и этого не знаю... Дал бы то Господь, чтобы туда послали. В молодые годы был я в этом святом мѣстѣ. Видал все благолѣпіе монастыря-то Соловецкаго. У нас, на Новом-то Афонѣ, скалы дикія, юг, море синее... А там, на Соловках, тихо все, бѣдно. А монаху-то суровое, да бѣдное -- для души-то легче. Да... Думал я еще раз съѣздить туда перед смертью, да вот 372 не привел Господь... А теперь, вот, за рѣшетками везут. Как звѣря, али убійцу лютаго! Ну, что-ж! На все Божія воля! Без Его святой воли и волос с головы не упадет... Не вѣдают бо, что творят.
    На нѣсколько секунд воцарилась мертвая тишина. Для всѣх нас, столько слышавших про ужасы Соловецкаго концлагеря, было ясно, что старику не выйти оттуда живым. Не даром Соловки, превращенные в самый суровый застѣнок краснаго террора, называли "островом пыток и смерти". Я сам, только что вырвавшись оттуда и направляясь в Сибирскую ссылку, знал лучше многих, что для старика заключеніе в Соловки -- замаскированная смертная казнь...
    Видимо, монах понял наше молчаніе.
    -- Да... В Соловки, значит, -- медленно повторил он. -- Ну, что-ж... Там и умереть легче будет. Благодать-то Божья незримо витает в святом мѣстѣ. И злым людям не очернить святыни. Только бы, вот, доѣхать живым туда, а там... Это вам, молодым, смерть страшна. А нам, старикам, служителям Божьим... Мы как с трудной дороги домой возвращаемся, когда час послѣдній пробьет. С чистой совѣстью, да с именем Божьим вездѣ смерть легка...
    Слова старика, сказанныя с невыразимой простотой, произвели необычайное впечат<л>ѣніе на всѣх нас, измученных, голодных, оторванных от дома и семьи, у кого они были, видящих впереди тернистый путь совѣтскаго заключенія -- безконечныя тюрьмы, каторжный труд и ссылки... Каждый из нас чувствовал себя невинным или незаслуживающим такого суроваго наказанія. И всѣх нас, людей с надломленной, озлобленной душой, как-то смягчила и одновременно пристыдила картина этой величественной скорби и смиренія... И фигура старика-монаха словно опять выросла в дверях тюрьмы и мягко сказала всѣм нам:
    -- Мир дому сему...
    И, дѣйствительно, какой-то мир, какая-то свѣтлая мягкая грусть стали замѣнять в душѣ озлобленность и боль.
    И всѣ мы не могли оторвать глаз от лица слѣпого старика, и когда он, съѣв кусок чернаго хлѣба и запив его водой, тяжело повернулся и стал на колѣни, в камерѣ настала такая тишина, что казалось -- никто не дышит. 373
    В этом мертвенном молчаніи обреченный на смерть старик стал молиться... И всѣ мы почувствовали, что не только между ним и Божьим міром нѣт преград в видѣ каменных стѣн и толстых желѣзных рѣшеток, но что эта молитва величаваго страдальца приближает и нас к Престолу Всевышняго и облегчает у Его ног наше горе и нашу боль...
    Я оглянулся... Десятки напряженных лиц с широко раскрытыми глазами, не отрываясь, смотрѣли на поднятую вверх голову старика с невидящими глазами, и всѣм чудилось, что он, этот слѣпой монах, видит там, вверху, то, что недоступно нам, жалким песчинкам мірового хаоса...
    И в необычайной тишинѣ тюремной клѣтки простыя, безхитростныя слова молитвы старика четко разносились по всѣм углам и, как мнѣ казалось, вливались в раскрытое сердце каждаго из нас...
    Тусклая лампочка оставляла в полумракѣ ободранныя стѣны нашей камеры, через окно на фонѣ темнаго переплета рѣшеток виднѣлось синее лѣтнее небо, и слабые лучи луннаго свѣта мягко серебрили голову колѣнопреклоненнаго монаха...
    Петька-Шкет, лихой жулик и безшабашный вор, стоял у стѣны, опершись на одно колѣно, не замѣчая, что одна рука его так и осталась протянутой в воздухѣ, и с напряженным, замершим лицом слушал слова молитвы старика.
    И на его глазах, глазах юноши, выросшаго без ласки матери и уюта дома, видѣвшаго в жизни только брань, побои, тюрьмы и голод, затравленнаго, как дикій волченок, -- на его глазах стояли слезы, скатываясь по щекам... Но он не замѣчал этого.
    Для него, как и для остальных безпризорников, дѣтей, раздавленных безжалостной колесницей соціализма, это была первая молитва, которую они услышали в своей исковерканной жизни...

    Перевернулась еще одна страница моей исторіи

    -- Солоневич здѣсь?
    Я отозвался.
    -- Прочтите и распишитесь, -- надзиратель протянул мнѣ бумажку. 374
    "Выписка из протокола засѣданія Коллегіи ОГПУ"... Сердце у меня екнуло. Как-то рѣшилась моя судьба?
    ... "Постановили: замѣнить гр. Солоневичу, Б. Л. заключеніе в концлагерѣ ссылкой в Сибирь..."
    Фу... Слава Тебѣ, Господи!
    В памяти почему-то, как мгновенное видѣніе пронеслась величественная картина Соловецкаго монастыря и одновременно почувствовалось громадное облегченіе -- возвращаться не придется. Соловки твердо ушли в прошлое.
    Впереди -- Сибирь, суровая страна ссылки. Ну, что-ж! Посмотрим, какова-то она будет мнѣ, эта Сибирь.
    -- А когда отправят?
    -- Вот, цѣльный этап наберут -- тогда и отправят, -- устало буркнул тюремщик, принимая бумажку.
    -- А скоро?
    -- В свое время. Ни раньше, ни позже...

    "Черви-козырь"

       Борьба без вздоха,
       а не вздох без борьбы.

    Методы организаціи

    В далекія мирныя времена какой-то купец сибиряк построил невдалекѣ от Томска, у рѣки Томь громадную паровую мельницу. Потом по этим мѣстам прошли валы гражданских войны, Ленинскій лозунг -- "экспропріируй экспропріаторов" дал свои ядовитые плоды, и в результатѣ громадное зданіе было полуразрушено. Окна, рамы, двери были сломаны, все имущество было растащено, и только многотонныя чугунныя станины от больших машин в нижнем этажѣ до конца противились разгрому.
    В 1924-28 годах "ликвидацію безпризорников" взяло на себя ОГПУ, и во главѣ этой ликвидаціи стал сам Дзержинскій со своими "желѣзными мѣрами".
    Этими "мѣрами" -- разстрѣлами, раскулачиваніем, тюрьмами, лагерями создавались кадры безпризорников.... Эти же мѣры, по мнѣнію иниціаторов, должны были прекратить это больное явленіе. Одной рукой ОГПУ создавало безпризорность, другой -- ликвидировало ее...
    "У попа была собака"... 375
    Были созданы Болшевская, Люберецкая,35) Орловская Трудкоммуны ОГПУ, гдѣ начата была "перековка малолѣтних правонарушителей". Перековка шла по штампам ОГПУ, и для того, кто не подходил к этим штампам, с чекистской гостепріимностью разступалась мать сыра-земля...
    В 1928 году Московскому ОГПУ пришло в голову создать Коммуну и в далекой Томской губерніи, и зданіе старой мельницы было намѣчено под это новое "воспитательное учрежденіе".
    Организація была до крайности проста. Из Москвы прибыло нѣсколько эшелонов с безпризорниками. Больше тысячи "живых песчинок" было выброшено из этапных вагонов и направлено под конвоем на мельницу.
    Была холодная сибирская осень. Сотни полураздѣтых ребят в возрастѣ от 12 до 20 лѣт были предоставлены самим себѣ. Им были даны в помощь нѣсколько воспитателей из числа ссыльных, пилы, топоры, кое-какіе матеріалы и сказано:
    -- Вот вам дом -- устраивайтесь, как знаете...
    Дороги, ведущія от мельницы к городу и деревням, были оцѣплены патрулями ОГПУ, и "Томская Трудкоммуна ОГПУ" на бумагѣ стала числиться существующей.
    Лѣтом 1929 года, когда я был из Томска переброшен в Коммуну, как "спеціалист по пенитенціаріи", старые знакомцы по моим вольным и невольным путешествіям по Россіи разсказывали мнѣ, к а к пришлось им пережить первую зиму существованія Коммуны. С ними поступили по большевицки: или -- или. Или дѣлайте так, как приказывают, или погибайте...

    35 Исторія возникновенія Люберецкой Коммуны послужила (в передѣланном на большевицкій лад тонѣ) темой для нашумѣвшаго по всему міру фильма -- "Путевка в жизнь". Я жил в этой Коммунѣ, знаю ея героев и когда-нибудь опишу эту исторію в значительно менѣе идиллистических тонах.

    Много недѣль прошло, пока ребята смогли своими руками, без сил, умѣнья и руководства, отремонтировать себѣ под общежитіе один этаж громадной мельницы. И суровой сибирской зимой, когда ртуть сползала ниже 50, оборванныя, голодныя дѣти проводили свои ночи на полу 376 громадных зал мельницы, грѣясь у разведенных на цементном полу костров...
    Многіе пытались бѣжать. Из них большинство было поймано или пристроено. Нѣсколько старших ребят разсказывали мнѣ, что из тысячи брошенных в это гиблое мѣсто "коммунаров" в первую же зиму умерло не менѣе 300. Судя по тому, что я сам видѣл и знаю о жизни таких Трудкоммун, я считаю эту цифру близкой к дѣйствительности.
    Но кто когда-нибудь сможет точно узнать правду о страшных цифрах отсѣва ГПУ'ской "перековки"?..

    Радостныя воспоминанія

    Осматривая Коммуну, я встрѣтил там нѣскольких старых знакомых по тюрьмам, этапам и лагерям. Как-то утром я посѣтил и темный пожарный сарай, гдѣ стояла бочка с водой, небольшая моторная помпа и нѣсколько багров.
    Длинный костлявый парень сидѣл, согнувшись, у входа и чинил рваный пожарный рукав. Разглядѣв меня, он удивленно свистнул:
    -- Вот это да!.. Товарищ Солоневич!.. Гора с горой не сходится, а соловчане или на этом, или на том свѣтѣ обязательно встрѣтятся...
    Очевидно, на моем лицѣ было написано тщетное стараніе вспомнить, гдѣ я встрѣчал этого пожарника, ибо послѣдній укоризненно добавил:
    -- Эх, товарищ Солоневич! Стыдно так старых друзей забывать... А я-то так хорошо нацѣливался вам финку под седьмое ребро сунуть...
    -- Ну и рекомендація!..
    Парень осклабился.
    -- Да уж не хуже других каких... А, признаться, мы здорово повздорили с вами. Развѣ-ж тюремный двор в Питерѣ забыли? Да драку насчет попа?
    -- И вы там были?
    -- Ну, как же! Я аккурат сбоку заходил, что-б под ваш кулак не попасться!
    На лицѣ пожарника было написано столько неподдѣльной радости от встрѣчи, и исторію с финкой и моим ребром он разсказал так беззлобно, что я разсмѣялся и пожал протянутую руку. 377
    -- Да мы потом и еще встрѣчались... На Соловках... Оно, конечно, я с морды малость с тѣх пор попорченный. (Он указал на свой переломленный нос.) Это прикладом меня в этапѣ саданули... Однако, вы, вѣрно, вспомните: я в музыкантской командѣ был. В тромбон бухал. Меня "Черви-Козырь" звать...
    Теперь я вспомнил "Черви-Козыря" -- профессора карманнаго дѣла и страстнаго картежника, не без шулерских талантов
    -- Ну, как видно, вспомнил?.. А оно и вѣрно -- подался я сильно. Оно, конечно, -- годы какіе! Это все равно, как в Севастопольской оборонѣ... Я читал -- год за десять считался... Так и у нас...
    -- А как вы здѣсь очутились?
    Черви-Козырь осклабился опять. В это время в сарай вошел низенькій, согнутый человѣк в кожанной тужуркѣ.
    -- Что, опять разговорчики завел? -- с какой-то свистящей ядовитостью спросил он. Черви-Козырь приподнялся, и благодушное выраженіе его лица разом смѣнила плохо скрытая мрачность и враждебность.

    Чекист

    На фуражкѣ вошедшаго была звѣзда, а на боку висѣл наган. Он мягкими, словно кошачьими, шагами обошел сарай и сдѣлал нѣсколько замѣчаній. Пожарник угрюмо шел за ним.
    Когда они снова подошли к выходу, я разглядѣл чекиста болѣе ясно. Это был еще молодой еврей со впалыми щеками и лихорадочно блестѣвшими глазами. Эти черные, глубоко впавшіе глаза постоянно бѣгали с мѣста на мѣсто, и он не смотрѣл в глаза собесѣднику. Блѣдныя губы постоянно кривились в какой-то злорадной усмѣшечкѣ. Голова и щека часто подергивались каким-то странными судорожным движеніем.
    Чекист оглянул непривѣтливым взором и меня и сдѣлал пожарнику нѣсколько замѣчаній о сараѣ.
    -- Этак придется тебѣ, Черви-Козырь, опять, пожалуй, комариков подкормить, -- закончил он свои выговоры. 378
    -- Дак за что же, товарищ комендант? -- с безпокойством спросил пожарник.
    -- А за то, что-б ты поласковѣй рожу дѣлал, когда начальство встрѣчаешь! -- хмыкнул чекист. -- А вам, т. Солоневич, -- вѣдь вы Солоневич?
    Я кивнул головой.
    -- Ну да, я вас по Томску знал... Так вам я бы не совѣтовал с такой сволочью знаться!
    -- Да мы еще по Соловкам пріятели!...
    -- Ну, ну, здѣсь выискивайте себѣ пріятелей поосмотрительнѣй. А то неравно в грязное дѣло вляпаетесь. Я по хорошему говорю... пока. -- В голосѣ чекиста слышались и предостереженіе, и угроза.
    Когда он вышел из сарая, я с удивленіем увидѣл, как исказилось от ненависти лицо Черви-Козыря. Он оскалил зубы, как непокорный щенок, припертый в угол сильным противником, но не желающій сдаться.
    -- Что это у вас на него зуб такой?
    Пожарник не сразу отвѣтил. Взор его еще нѣсколько секунд был прикован к двери, за которой скрылся комендант. Потом он встряхнул головой.
    -- У-у-уу, сволочь, гад ползучій!... -- пробормотал он... -- Да развѣ-ж вы не знаете?
    -- Я вчера только прибыл.
    -- Это наш комендант, Геллер. Он и на Соловках был. Сколько он там душ загубил!.. И не счесть. И как его только земля держит?
    -- А здѣсь он тоже звѣрствует?
    -- Тут разстрѣливать ему мало ходу. Раньше он в Болшевѣ был. Там ему раздолья больше было...
    -- Но это вѣдь образцовая коммуна... Иностранцев возят...
    -- Во... во... Иностранцев! -- презрительно искривил рот Черви-Козырь. -- Им что в глотку не положь -- все проглотят. Им, может, и кажется, что, там лафа, а не жизнь... А развѣ-ж кто видит, как там пружины закручены? Вѣдь там как чуть что -- так шлёпка. Не только побѣг, а даже отлучка больше 3 дней -- и каюк... Поэтому и держится все...
    Ну, так вот там Геллер и отличался. Только потом его выставили, потому невозможно иностранцам показывать 379 -- рожа больно противная -- веревки просит. У них у всѣх, палачей этих, вродѣ как слѣды намордѣ остаются. Помните Новикова в Соловках?.. Аж собаки убѣгали... Уж если человѣк в крови выкупается -- так словно слѣд какой-то на лицѣ... Бог гада мѣтит! А вы не слыхали, что он тут со мной зимой сдѣлал?
    -- Нѣт...

    "Исправительные методы"

    -- А дѣло такое было. Вам, вѣрно, разсказывали, как мы тут зимой жили?.. Скот в хлѣвах, вѣрно, лучше... Мерли, как мухи. Работать -- струмента не хватало, матеріалов. Тоска... Ребята, прямо сказать, совсѣм опупѣли. Бѣжать -- никакая сила. А тут -- голод, да холод... Двое просто повѣсились от такой жизни. Ну, а остальные с горя в карты рѣзались... Оно, конечно, вам, может, интеллигентным, можно чѣм и другим заняться. А куда нашему брату! Одно и удовольствіе в очко игрануть. Ребята облюбовали сарай тот вот, видите. Заберутся туда компашкой и кроют в двадцать одно.
    Оно, конечно, по правилам -- нельзя. Так вот, вызвал меня поздно вечером Геллер. А я здѣсь вродѣ пожарника. Одного солдата взял, выкатили мы бочку с сарая, приготовили машину. А мнѣ и невдомек, куда это... А потом подкатили тихо к дверям, гдѣ ребята рѣзались. Мнѣ -- наган в нос. "Молчи и машину наладь, что-б воду дала. Ежели станет машина -- саботаж; значит, пуля в башку". А дѣло в мороз было. Все аж трещало...
    Ребята в сараѣ нарѣзали еловых вѣток, натаскали сѣна, достали фонарик и кроют. Вродѣ, как свое логово. Не этая коммуна, что-б ее. Человѣк их с двадцать было. А комендант, значит, приказал солдату стать с кишкой в дверь и ну поливать их водой. Стоит тот в дверях, никого не пускает и знай себѣ, льет. Я машину правлю, а сердце так и мучается. А этот жидюга хохочет... Ух...
    Лицо Черви-Козыря все перекосилось, словно он сам попал под струю ледяной воды.
    -- А ребята, сами знаете, как одѣты. Рванье. Шкура видна. Ну и что-ж. Как прибѣжали они всѣ потом в общежитіе, так прямо сосульки. Платье рѣзать пришлось, 380 потому все обледенѣло... Ну, что дальше-то и говорить? Результат ясный. Половина в ящик сыграло... Оно, конечно, какіе у нас тут ящики? -- гробы, то-есть... Просто яма...
    А вы, вот, спрашиваете, почему злоба. Да тут рад бы ему всѣ кишки выпустить, да на его поганую рожу навертѣть...
    Лютая ненависть чувствовалась в голосѣ стараго вора.

    Мститель

    Как-то недѣли через двѣ, когда я был дежурным по столовой, ко мнѣ подошел один из пріятелей. Он начал разговор о чем-то маловажном и, когда около нас никого не было, сказал шепотом:
    -- Вас, дядя Боб, Черви-Козырь просит зайти.
    -- А гдѣ он?
    -- На дежурствѣ у рѣчки.
    Поздно вечером, когда кончилось мое дежу<р>ство, я поплелся на болото. Под одной из копен сидѣл Черви-Козырь на собранном хворостѣ и, видимо, был очень обрадован моим приходом.
    -- А чего же вы совсѣм в стог не забрались? И тепло и комары не долѣзут...
    -- Да ну их к чорту... Сѣно вѣдь совсѣм гнилое... Сколько лѣт, может, стоит... Да и потом -- провѣрка пройдет -- еще два наряда дополнительно дадут... А вы, т. Солоневич, спички принесли? "Баран" сказал?
    -- Принес...
    -- Ну вот, и ладно... Я вас тогда ужином угощу.
    Черви-Козырь покопался в стогу и вытащил оттуда зайца.
    -- Вот это здорово.. Откуда?
    -- Ну мы, старые урканы, и в огнѣ не тонем, и в водѣ не горим!... А силки на что?... Тут этих зайцо`в видимо-невидимо... Потому -- охоты нѣт. Чекистам время нѣт, у них по другой дичи с наганов стрѣльба. А у крестьян -- откуда?... Ружей-то вѣдь совѣтская власть боится хуже чумы...
    Часа через два, когда заяц был съѣден, пожарник начал: 381
    -- Дѣло у меня к вам серьезное, т. Солоневич... Без вас мнѣ ни чхнуть, ни плюнуть... Я уж вам прямо скажу, потому вы не стукач. Смываться мнѣ пора...
    -- На волю захотѣлось?
    -- Это как сказать... Трудкоммуны для меня вродѣ пріюта. Тут лучше всего скрываться, ежели за кормой нечисто. Притопаешь вот в такое гиблое мѣсто и сейчас же к начальнику ГПУ. Так, мол, и так. Раскаялся в доску... Примите... Какой же им расчет не принять? Вѣдь даровая сила... Вот у нас тут лыжная мастерская будет, да потом, говорят, и сапожная... Опять же ссыльных наберут. А там и спецов всяких есть... Ну и заработать, значит, можно на даровой силѣ.
    -- Ну, это все понятно... Но почему вам в трудкоммунах скрываться?
    Черви-Козырь пристально посмотрѣл на меня. При слабом свѣтѣ нашего маленькаго костра я опять замѣтил, как его лицо сжалось в какой-то гримасѣ.
    -- Да как... Долги плачу с процентами.
    -- Кому это?
    -- Да, вот, всѣм своим благодѣтелям... За все -- за жизнь исковерканную, за чахотку свою, за нос перебитый, за товарищей своих... За все плачу!... Уже есть "революціонныя заслуги"... Ну, да это не к дѣлу. Таких, как я -- с памятью, -- вездѣ хватает. Помните, может, Митьку с Одессы, безпалаго, который Соловки осѣдлал?.. Тоже не забывает. Слухи были, что Новикова он все-таки подстерег... Ну, да вы сами, т. Солоневич, знаете, что с такими не цѣлуются... А теперь я, значит, к вам за помощью... Вы там по городу часто ходите, во всѣ дырки можете влѣзть. Достаньте мнѣ лаку, что артисты употребляют...
    -- Ага... -- понял я. -- Бороду приклеить?
    -- Ну да... Не впервой. Таким стариком задѣлаюсь, что никакой пост ни по чем не догадается... А потом, там за Тайгой,36) на главной магистрали -- это уже пустяк. Там в каждом карманѣ документ есть. Только выбирай...
    -- А когда думаете бѣжать?
    -- Да скоро... Вот, дѣльце одно есть... Незаконченное...

    36 Желѣзнодорожная станція.

    382

    Маленькій эпизод большой борьбы

    Через недѣлю послѣ этого разговора, по случаю какого-то революціоннаго праздника у нас, в Трудкоммунѣ, состоялся торжественный митинг. В верхней залѣ мельницы были собраны коммунары и гости. С рѣчами выступали представители всяких организацій: Горкома, Горисполкома, Наробраза и, конечно, отдѣла ГПУ. Говорилось о "перековкѣ", воспитаніи, исправленіи, о том, что труд в СССР "дѣло чести, дѣло славы, дѣло доблести и геройства". Были призывы "поднять производительность труда", под испытанным руководством дзержинцев-чекистов идти вперед к свѣтлому будущему коммунизма, исправлять ошибки "стараго проклятаго прошлаго", ну и прочее.
    В едва освѣщенном залѣ сидѣло около тысячи безпризорников и воров и по привычкѣ молчаливо слушало рѣчи. Потом жидко спѣли "Интернаціонал" и стали расходиться.
    Гостей усадили на повозки, и лошади тронулись. Я направился в каптерку посмотрѣть на раскладку продуктов на слѣдующій день. Насчет арифметики коммунары были слабы...
    Минут через 10 откуда-то донеслись крики. Потом в комнату вбѣжал "Баран".
    -- Т. Солоневич, идите туда... Убили кого-то...
    Невдалекѣ, у конюшни собралась кучка ребят. Когда я подбѣгал к ней, там чиркнула спичка, и до моего слуха донеслись слова:
    -- Ага... Одним гадом меньше!...
    -- Вот это правильно!
    -- Собакѣ собачья смерть!...
    При моем приближеніи нѣсколько ребят нырнули в темноту. Остальные разступились, но узнав меня, опять надвинулись тѣсной стѣной. Внизу на землѣ лежал и придушенно хрипѣл какой-то человѣк.
    -- Кто это? -- спросил я.
    Из кучки коммунаров мрачно и тихо отвѣтили:
    -- Комендант...
    Вдали послышались новые голоса. С электрическими фонариками бѣжали охранники. 383
    -- Эй, разойдитесь... Кто тут?
    Часть безпризорников беззвучно растаяла в темнотѣ. Остальные отодвинулись, словно отступили за стѣну мрака, окружавшую освѣщенное фонариками тѣло.
    -- А это кто?... Ах, это вы, Солоневич!.. Кого тут угробили?
    -- Коменданта...
    Раздались испуганныя восклицанія. Двое охранников побѣжали к Начальнику Коммуны, старому заслуженному чекисту, получившему этот пост "за выслугу лѣт".
    С оставшимися двумя мы перевернули коменданта на спину. Он был еще жив. На смертельно блѣдном лицѣ с широко открытыми глазами судор<о>жно пробѣгали гримасы боли и злобы. На сжатых губах выступали пузырьки кровавой пѣны. В боку торчала рукоятка глубоко всаженнаго финскаго ножа.
    Раненый глухо стонал и пытался что-то сказать, но с его губ срывалось только невнятное бормотаніе.
    -- Вот, пущай начальник придет, -- тихо сказал охранник. -- Он еще, может, сумѣет сказать, кто это его саданул... И наган обрѣзали, сволочи...
    Я стоял на колѣнях около раненаго, и в мозгу со страшной ясностью и быстротой мелькали догадки... Почему-то сразу вспомнилось напряженное, полное ненависти лицо Черви-Козыря, его разсказы о комендантѣ, его "неоконченное дѣльце"... Потом мой взор упал на рукоятку ножа. Нож торчал как раз под седьмым ребром... и в п р а в о й половинѣ груди. Как раз так мог бы ударить только лѣвша...
    И в памяти молніей пронеслась картина, как недавно у стога Черви-Козырь л ѣ в о й рукой зажигал спичку...
    Раненый опять забормотал. Охранники освѣтили его лицо. Комендант почти беззвучно шевелил губами. Видно было, что он хочет что-то сказать. Порой слоги вырывались почти ясно.
    У парадных дверей дома послышался шум, и появился свѣт больших фонарей. Охранники поднялись для встрѣчи начальства, и я с раненым остались в тѣни. Надо было помѣшать ему говорить...
    Незамѣтным движеніем я взялся за рукоятку глубоко всаженнаго ножа и потянул его из раны. 384
    Мнѣ казалось, что я вижу, как освободились, прижатые сталью ножа, разрѣзанные кровеносные сосуды, как из зіяющих отверстій ключем стала бить горячая кровь, как стремительным потоком стала она заполнять полость легких, как в предсмертном томленіи бѣшенно застучало сердце, как судорожно сжались мускулы груди в тщетной попыткѣ глотнуть свѣжаго воздуха в наполненныя кровью легкія...
    Дыханіе раненаго превратилось в хрип и свист. Потом в горлѣ что-то забулькало...
    Когда над комендантом склонился Начальник Коммуны, глаза раненаго были вытаращены в тщетных усиліях вздохнуть, а по лицу изо рта текли тонкія струйки пузырящейся крови.
    -- Геллер! -- вскрикнул Начальник. -- Кто это тебя? А?
    Комендант судорожно дернул головой, но вмѣсто слов из его раскрывшагося рта вылилась широкая струя крови.
    -- Ну, тут дѣло чисто сработано! -- спокойно сказал, поднимаясь, старый чекист. -- Вот сволочи! Видать, всю финку вогнали. Ладно... Попомним!..
    Коменданта понесли в дом.
    -- Вы ему, т. Солоневич, перевязку сдѣлайте. А я пока в отдѣл позвоню...

    Цѣна чекистской головы

    В тот же день начались массовые аресты. Болѣе сотни коммунаров было посажено в подвал городского ГПУ. Десятеро из них не вернулись... На языкѣ чекистов это называлось "актом классовой мести"...
    Как я потом узнал, Черви-Козырь в этот вечер и ночь оффиціально был "на комарах". В теченіе слѣдующих дней он старательно избѣгал меня и, только когда я украдкой сунул ему бутылку с лаком, он многозначительно и крѣпко пожал мнѣ руку.

    "Летучій голландец"

    Недѣли через двѣ нѣсколько старых коммунаров, в том числѣ и "Баран", прибѣжали с рѣки с извѣстіем, что 385 Черви-Козырь утонул при купаньи... Были посланы лодки, но тѣла пожарника не нашли. Одежда его пошла в каптерку, а сам он был вычеркнут из списков Трудкоммуны.
    Я увѣрен, что ему удалось сбѣжать. Если это так, то немало "воспитателей по методам ОГПУ" укоротят свою "многополезную дѣятельность" при его содѣйствіи...
    Ибо в душѣ современнаго подсовѣтскаго молодняка крѣпко вклинился закон -- "Око за око, зуб за зуб"... А если удастся, то и "челюсть за зуб"...

    Юноша-палач

    Под прессом

    Как-то поздно вечером я со своим пріятелем, Мишкой Крутых, возвращались с купанья в рѣкѣ Томь. Мы только что выдержали горячій футбольный матч, хорошо выкупались и бодрые и веселые возвращались в город.
    Поднимаясь от рѣки по узенькой улочкѣ, мы встрѣтили этап, направлявшійся из тюрьмы к пристани, а оттуда, как и всегда, в Нарым.
    Для совѣтской жизни этап этот ничѣм не был примѣчателен. Сотни двѣ оборванных понурых людей с котомками и узелками брели под понуканіями солдат... Сзади толпы ѣхало нѣсколько подвод со старухами и маленькими дѣтьми. Обыкновенная картина! Сколько раз и мнѣ самому приходилось брести точно в таких же этапах.
    Когда мимо нас медленно проѣзжали подводы с дѣтишками, Мишка вздрогнул и тихо сказал:
    -- Сволочи!
    Я понял, что это слово никак не относится к ссыльным. Круглое широкое лицо Мишки, типичнаго русскаго "добра-молодца" из народных пѣсен, омрачилось, и он нервно передернул плечами. Я не без удивленія поглядѣл на его нахмуренное лицо.
    -- Так чего же ты, Мишка, в комсомол влип?
    Мишка считался одним из активистов-комсомольцев и был даже секретарем городского Совѣта Физической Культуры. Что за странная реакція? 386
    -- Как это "чего"? -- переспросил он.
    -- Да вот, чудак-человѣк, в комсомол. Красноармейцы, которые этап гонят, вѣдь, вѣрно, твои же ребята из комсомола?
    -- Да я этапов еще не гонял.
    -- Ну, а прикажут -- погонишь!
    Мишка промолчал.
    -- Да ты скажи, Мишка, я вѣдь парень свой, на кой чорт ты с комсомолом спутался? Вѣдь погонят раскулачивать или этап гнать -- вѣдь не выкрутишься! Свой своему -- поневолѣ брат.
    -- Ну, а что-ж, Солоневич, дѣлать-то? -- мрачно пробурчал сибиряк. -- Надо же как-то наверх вылѣзать. Свиней пасти -- тоже не густое занятіе. Тебѣ хорошо -- ты парень интеллигентный. Ты вездѣ как-то пристроишься. А куда мнѣ? Я, вот, думал через СФК в Москву путевку получить, в Инфизкульт...37) Это дѣло все-таки чище других. Чинить, а не калѣчить людей придется. Да вѣдь без комсомольскаго билета, язви его, душу, развѣ-ж куда проберешься?

    37 Институт физической культуры.

    -- А как насчет этапов, если прикажут?
    -- Да чорт его знает -- всѣ норовят выкрутиться. Может, и я выкручусь! Думаешь, кому радостно на энти картинки смотрѣть? Это вѣдь наш же пролетаріат, наши, может, и чалдоны, которые испокон вѣку гдѣ по заимкам мирно жили... А теперь вот -- "классовые враги"...
    Мишка судорожно кашлянул и плюнул.
    -- Вот ты, Солоневич, вродѣ как в осужденіе сказал о комсомолѣ. Ну, а что другое? Самому идти в этап, что-ль? Думаешь, легко против машины переть?.. Ты вот счастливец, что адмссыльный... Да, да, ты не смѣйся!.. Вѣрно слово... Тебѣ, притворяться не надо. Контр-революціонерщик и баста. Тебѣ, брат, не ставят вопросов -- ты за кого: за троцкистов, али за сталинцев или там про какую оппозицію, едри их корень... И насчет энтузіазму тебѣ, брат, не обязательно... И нам?.. Аж нутро, быват, выворачивается. А ни хрѣна не сдѣлаешь... Аппарат, паря, такой аппарат, что лбом не прошибешь... Ну, и изворачивается всякой, как умѣет... 387

    Не мытьем, так катаньем

    -- Эй, Солоневич, слыхал новость? -- сказал мнѣ как-то наш правый край, маленькій быстроногій рабфаковец Кузнецов -- "Динамо"-то38), сволочи, Мишку к себѣ взяло.

    38 "Динамо" -- спортивное общество ГПУ.

    -- Как взяло? Неужели он пошел туда?
    -- Да, кажись, не переманило, а просто мобилизовало. Горком комсомола постановил направить его на работу в ГПУ. Как чекист, конечно, наш Мишка -- как с навоза пуля, но опять же футболист аховый... Может, раньше и предлагали по хорошему. Но, видать, Мишка заупрямился -- ну, и мобилизнули... Вот сво-ло-о-очи...

    Болен!

    Недѣли через двѣ я получил распоряженіе от СФК быть судьей очередного футбольнаго матча на первенство города. Оказалось -- "Динамо" должно было играть с "желдором".
    Народу на стадіонѣ было тысячи три. Любят футбол в СССР, и крѣпко любят. Любят по п о л и т и ч е с к и м причинам, или, может быть, правильнѣе сказать, по а п о л и т и ч е с к и м. Футбол -- самое доступное, самое оживленное зрѣлище, к которому никак не прицѣпишь принудительнаго ассортимента совѣтской пропаганды. Эти привѣски есть вездѣ: и в музыкѣ, и в парадах, и в кино, и в театрах. Даже на матчах бокса всегда найдется "предварительный оратель", который будет разсказывать перед началом о том, как-де в Америкѣ линчуют негров послѣ их матчей с бѣлыми; если негр побѣдил -- линчуют из злобы, если побѣжден -- от избытка радостных чувств.
    По моему свистку обѣ команды вышли на поле, но в "Динамо" Мишки Крутых не было. В перерывѣ я спросил о Мишкѣ у капитана "Динамо", помкоменданта ГПУ, латыша Петерсона. Тот угрюмо покосился на меня:
    -- А вам на что?
    -- Да пріятели!.. Да и потом -- ваша линія хавов, ясно, без него -- слаба!..
    Латыш досадливо сморщился и уронил:
    -- Болен Крутых... 388

    Мандат

    Через недѣлю меня вызвал к себѣ Предоткомхоз,39) зампред СФК.

    39 Предсѣдатель отдѣла коммунальнаго хозяйства.

    -- Слышьте-ка, Солоневич. Вот "Динамо" просит прислать какого понимающаго человѣка насчет стрѣлковаго тира. Они там строить хотят. Так они и из Осоавіахима, и от СФК представителей вызывают. А у нас понимающих ребят нѣт... Пойдите-ка, вы! Кумекаете в этом?
    -- Да...
    -- Ну, вот и хорошо... А что вы адмссыльный -- это ничего. Я вам от СФК бумажку дам, что как спеціалист.... А раз спец -- тут уж не до паспорта. Абы дѣло было.

    Чекистскія шуточки

    Дежурным по комендатурѣ был Петерсон. Он хмуро разсмотрѣл мой мандат и молча выписал пропуск.
    -- А куда теперь?
    -- В подвал, -- буркнул латыш. При неожиданном словѣ "подвал" непріятно дрогнули нервы, словно ржавым гвоздем провели по мокрому стеклу.
    -- В подвал? -- переспросил я.
    -- Угу... Там комиссія уже собравшись... Тир там будут строить...
    Потом, словно догадавшись, что эта тема может быть выгодной для шутки, латыш криво ухмыльнулся.
    -- Не трусьте, т. Солоневич. На этот раз оттуда на своих ногах выйдете.

    Там, гдѣ ставят к стѣнкѣ

    Большой полутемный подвал метров около 30. Группа представителей почти вся здѣсь. Начальник отдѣла ГПУ, низенькій расторопный чекист Мальцев, бѣгает, покрикивает и суетится. Он как-то не производит впечатлѣнія начальника: шутит, балагурит и фамильярничает. Если бы я не знал его "подвигов" подвальнаго типа, да не его подленькая улыбочка, -- можно было бы подумать: "рубаха-парень".
    Я представляюсь ему, как представитель СФК. 389
    -- Ладно, ладно, -- отмахивается он, направляясь дальше. А потом, словно вспомнив:
    -- Да вы вѣдь адмссыльный?
    -- Да.
    -- Ну, вот и хорошо... Картинка очинно даже для вас пользительная. -- И Мальцев широко ухмыляется, оскаливая желтые зубы. Глаза его совсѣм превращаются в щелочки.
    -- Почему полезно?
    -- Для провѣтриванья мозгов... Да и что-б не забывать кой-чего!.. Тут у нас есть слабонервный один. Знакомый ваш. -- Крутых!.. Эй, Крутых!..
    Из кучки людей вышел Мишка.
    -- Есть, товарищ Начальник...
    -- Ага, вот футболисты наши... Ха-ха-ха!.. Поразскажь-ка Солоневичу, как это из этого подвала святыя души на крылышках на тот свѣт уносятся... Ха-ха-ха... Вона под той стѣнкой, гдѣ мишени будут стоять. Крутых, тут тебѣ, вот, самая тренировочка будет... С тебя покеда стрѣлок и чекист хрѣнова-а-атый... Тренировка, бра-тишечка, тренировка самое важнецкое дѣло!..
    И веселый чекист побѣжал дальше.
    Но мы ни о чем не разговаривали.

    Недѣли через три-четыре я поздно вечером возвращался к себѣ домой. В городѣ было совсѣм темно. Окраинныя улицы тонули в грязи, и я с трудом осторожно шел по узеньким деревянным мосткам у покосившихся заборов.
    Навстрѣчу мнѣ, пошатываясь, тяжело шлепал по лужам высокій, коренастый человѣк. Видя, что он и на узких досочках троттуара не тверд, я отступил в сторону, чтобы дать ему дорогу.
    Что-то бормоча пьяным языком, человѣк прошел мимо, но потом внезапно обернулся...
    -- Солоневич, ты?
    Я узнал Мишку Крутых. Он облапил меня и стал сердечно цѣловать, обдавая водочным перегаром.
    Я хотѣл отвязаться от него и уйти, но Мишка взял меня под руку. 390
    -- Да ты не уходи, Солоневич... Не вороти морды... Думаешь -- чекист, сукин сын, ангидрит его перекись марганца... Думаешь -- в крови замаран Мишка... Палач!.. Душегубец!..
    Сквозь пьяныя нотки его голоса прозвучала глубокая боль человѣческой души.
    -- Не плитуй, Солоневич... Погоди. Тута, вот, скамеечка под забором... Посидим... Да ты не смотри, что я пьяный... Потому, брат, и пью, что душа просит.
    -- Так ты же раньше не пил, Мишка!
    -- Так то раньше!.. -- Голос комсомольца словно взорвался в истерикѣ. -- Раньше я, брат, человѣком был... И думал, человѣком и останусь... А вот, братишка, чекистом сдѣлали... У меня все изболѣло, а они смѣются... Гады ползучіе... Помнишь, Мальцев этот?.. Знаешь, как он людей-то разстрѣливает?.. Не сразу... А с шуточками, прибауточками, со смѣшками... О-о-о-о-о!..
    -- И тебя заставили? -- тихо спросил я.
    Мишка повернул свое лицо ко мнѣ, и его широко открытые глаза с каким-то странно пустым выраженіем застыли на мнѣ. Нѣсколько секунд он молчал.
    -- Разстрѣливал, браток... Заставили... Помнишь, тогда, как "Динамо" в первый раз играло, -- как раз наканунѣ и пришлось... Оттого-то я играть и не смог... В лежку лежал... Пьяный... Ежели-б не водка -- сам себя порѣшил бы... Заставили... Куда дѣнешься?.. Комсомолец -- чекист, говорят... Д о л ж о ` н... Вот в том подвалѣ... С автомобильными фонарями...
    Мишка почти бредил. Он впился пальцами в мою руку и говорил, как во снѣ:
    -- Поставили... Высокій такой, борода, видать, сѣдая, сѣдая... Спиной стоял он... Руки сзади веревкой связаны и только дрожат, дрожат... А Мальцев смѣется: "Ну-ка, Мишенька... сдай крещеніе... По живой человѣческой падали первый выстрѣл твой... Потеряй невинность свою, Мишенька, а то ненароком и сам туда встанешь"... А остальные смѣются. Собрались, как в театр. И наган уже в рукѣ... Сѣдая голова дрожит впереди...
    Комсомолец разсказывал эту исторію с таким реализмом, что я невольно вздрагивал. А он все сильнѣе и 391 сильнѣе сжимал мою руку и продолжал медленно напряженным голосом:
    -- А мальцевскіе глаза так и сверлят, так и жгут... "Плюнь, говорит, в него, Мишенька, пролетарским свинцом!.. Бахни, Мишенька... Ну-ка, согни пальчик!" У-у... Змѣя... Не знаю... Убей меня Бог, не знаю, как рука поднялась. Как во снѣ было. А потом откуда-то голос дошел: "Ничего, ничего, Мишенька! Мы добьем. Спервоначалу оно никогда чисто не выходит. Молодец, паря!" И опять выстрѣлы...
    Голос комсомольца прервался каким-то судорожным глухим рыданіем. Он схватил себя за голову и пробормотал.
    -- У-у-у... Гады! Іуды проклятые! Душу мою искровянили! -- И внезапно сорвавшись со скамейки, он бросился от меня, слѣпо шагая по лужам и грязи.
    Я остался сидѣть, подавленный трагичностью его разсказа и своим безсиліем.

    Больше Мишу Крутых я никогда не видѣл. На мои вопросы о его судьбѣ динамовцы отмалчивались.

    Перековка

       "Мы, дѣти страшных лѣт Россіи,
       Забыть не в силах ничего"...

    В один из суровых дней, когда мороз был ниже 50 градусов и дышать колющим ледяным воздухом можно было только сквозь шерстяную рукавицу, я встрѣтил кіевлянина Ледю. Он был в мѣховой шапкѣ, сапогах из оленьяго мѣха, с небритым измученным лицом:
    -- Как это вас сюда занесло?
    -- Да, вот, из Турухана... Два года там отбыл...
    -- Далеко на сѣверѣ?
    -- У чорта на куличках... Полторы тысячи километров... В тундрѣ... Там только одни якуты со своими оленями. Привезли, выгрузили и бросили -- живи, как знаешь. На мое счастье, в том кочевьѣ еще один ссыльный был, священник из Харькова -- он помог мнѣ. А то хоть ложись под чумом и подыхай... 392
    -- Чѣм же вы там занимались?
    Высланная казачья семья. Сотни тысяч семейств крестьян и казаков привозили на далекій сѣвер и выбрасывали на произвол судьбы...

    -- Да, вот, вмѣстѣ с батей помогали якутам этим с оленями возиться, да охотиться... Да еще грамотѣ пытались учить и медициной заниматься... Ну, дядя Боб, и доисторическая же жизнь там!.. Вѣрите ли, больше года мыла не видал... 393
    -- А из молодежи там никого не встрѣчали?
    -- Была одна дѣвушка, кажется, скаут из Крыма... Но верстах в 300, да я тогда и не знал...
    -- Не знаете, что с ней?
    -- Чекист, который меня вез сюда, говорил, что умерла: туберкулез. Еще бы! С юга дѣвушка, лѣт, кажется, 16-17... В полярной дырѣ, да без питанія...
    Я разсказал Ледѣ свои новости. Он печально покачал головой.
    -- Ну, ну, не думал я, что ребят так здорово давнут... По Кіеву, кажется, человѣк около 20 арестовали... Но кого куда выперли -- право не знаю... Вот, жду Лиду, она, может быть, знает...
    -- А она пріѣдет сюда?
    -- Да я же, дядя Боб, женился на ней! Покорила она мое сердце веселостью своей, да задором... Да, вот, около года только прожил семьей...
    -- Ну, так вам нечего Бога гнѣвить... А я, вот, только мѣсяцев что-то четыре или пять...
    -- Как? -- просіял Ледя. -- Вы тоже женились?
    -- Был такой грѣх, Ледя. За меня наша Ирина имѣла несчастье выйти замуж.
    -- Вот это здорово! -- искренно обрадовался Ледя. -- Подходящая пара... Но почему же "несчастье"?
    Я посмотрѣл на него и невесело улыбнулся...
    -- Да... да... -- понял он. -- Паршивая наша судьба... Да и дѣвчат наших -- тоже... Эх, что и говорить, попались мы в передѣлку, дядя Боб!.. Ну, конечно же, вы правы были тогда, послѣ похорон знамени... Нам-то уж жизнь на что яснѣй доказала -- нужно быть или с ними, или против них... С ними -- с души воротит. Значит -- против... Так вот и выходит: из какой-нибудь сотни молодежи штук 5-6 на их сторону становятся, а остальные так или иначе против. Нѣкоторые пассивно -- вродѣ тихаго саботажа, а другіе покрѣпче... А сколько молодежи в тюрьмах! Да и пострѣливают ребята здорово... Чѣм их теперь напугаешь?.. Всякіе антисовѣтскія группировки, как грибы, растут. Их вылавливают, а они опять.
    -- А у вас, Ледя, аполитичность совсѣм вывѣтрилась? 394
    Лицо Леди, когда-то привѣтливое и юное, уже покрылось морщинами раздумья и горечи. Казалось, что за эти 3-4 года он возмужал и перемѣнился совершенно...
    -- Да, это уж что и говорить!.. Этак, пропуская молодежь через тюремный фильтр, ГПУ хоро-о-оших себѣ врагов готовит! Да всѣ "классовыми врагами" и зовутся. А вѣдь, по существу, сама система себѣ же врагов вездѣ создает... Ох, и будет же когда-нибудь взрыв! Сколько горючаго матеріала в душѣ каждаго... Сейчас много не размахнешься -- очень уж жмет все вокруг. Но что потом будет!.. Вѣдь не забудут ничего!..
    -- Значит, встрѣтимся, так сказать, на баррикадах?
    Ледя не улыбнулся.
    -- Да что-ж... Придется, если доживем.. Но и то вѣрно: боевой народ -- наши русаки. Вот говорили -- мягкая натура, славяне. А вѣдь никак не сдаются! Вездѣ бой идет -- в каждой деревнѣ, в городѣ, даже в лагерях... И нѣт мира нигдѣ... Эх, какой же я дурак был, что стрѣлять не учился. Да, как слѣдует... Тьфу, дьявольщина! Уж чему, чему, а этому дѣлу теперь в первую очередь учиться нужно... Да вот, всѣ думали -- "обойдется".... "Моя хата с краю"... -- Ну, я то, хоть -- мнѣ что -- я щенок был... А как, вот, вы, Борис Лукьяныч, не сказали нам насчет винтов?.. О том, что против большевиков к а ж д ы й должен брать винтовку -- каждый скаут... А герли и волчата -- патроны подносить... Если не хотят потом в безпризорниках бѣгать... Эх!.. 395

    Глава VII

    Прицѣл взят

    Рѣшай

    Карательная политика ОГПУ не любит шутить. Ея конвеер не любит легко разставаться со своими жертвами. Всякіе законы о гуманности совѣтскаго правосудія -- это, конечно, только слова на бумагѣ. А бумага, как общеизвѣстно, гнется под любыми дуновеніями капризов владык...
    И теперь в СССР есть люди, которые, по существу, не выходят ни на час из конвеера совѣтской машины наказанія. Тюрьма смѣняется лагерем, лагерь -- ссылкой, ссылка -- высылкой, а потом все начинается сызнова. Много таких "классовых врагов", не выходящих на свободу, встрѣчал я на своем совѣтском пути. В большинствѣ случаев, это все священники и бѣлые офицеры.
    Мнѣ лично "по штату" полагалось провести 5 лѣт в Соловках, потом столько же в ссылкѣ (то-есть по назначенію ГПУ) и потом еще 3 очистительных года в высылкѣ. Всякими правдами и (значительно больше) неправдами мнѣ удалось сократить всѣ эти сроки, как без труда (но надѣюсь не без удовольствія) могут высчитать мои читатели.
    Осень 1930 года застала меня в милой Салтыковкѣ -- подмосковной мѣстности, гдѣ жил мой брат. Я очутился там проѣздом, слѣдуя из ссылки в высылку: из Сибири -- в город Орел. Болѣе 4 лѣт не видался я с родными, и даже сознаніе того, что через нѣсколько часов нужно ѣхать дальше, не омрачало радости встрѣчи. Если уж Соловки и Сибирь были в прошлом, -- казалось, все худшее -- сзади.
    Цѣлый вечер разсказывал я о своих приключеніях и переживаніях. Было здѣсь и смѣшное, и трагичное, и трогательное, и страшное. 396
    Брат молча курил папиросу за папиросой и задумчиво качал головой.
    -- Ну, и к какому ты выводу пришел послѣ всего этого? -- неожиданно спросил он меня в концѣ моих разсказов.
    Я не нашелся сразу, что отвѣтить.
    -- О чем это?
    -- Да вот, о совѣтской дѣйствительности?
    -- Да какой же может быть иной, кромѣ самаго пессимистическаго!
    -- Ну, слава Богу -- значит, и твой оптимизм дал, наконец, трещину.
    -- Ну, уж сразу и трещину... Оптимизм -- это не политическій анализ, а, так сказать, точка зрѣнія на мір. Но, вот, насчет "новой жизни" и соц-строител<ь>ства -- послѣднія надежды, дѣйствительно, ушли безповоротно... Нашей русской молодежи нѣт мѣста в этой странѣ.
    -- Только вашей, как ты говоришь, непокорной молодежи нѣт мѣста? А другим -- мирно и сладко живется? Неужели, по твоему, кто-нибудь выиграл во всей этой идіотской исторіи, именуемой пролетарской революціей?
    -- Ну, чекисты, по крайней мѣрѣ, выиграли.
    -- Во всяком государст<в>ѣ есть палачи, и им, как правило, сытно живется. И той сволочи, на которой держится совѣтская власть и для которой жизнь и слезы человѣческія -- песок под ногами, -- им тоже кое-как живется!.. Относительно, конечно. В старину дворник жил много лучше и, главное, спокойнѣе, чѣм какой-нибудь нынѣшній предисполкома... И вот, собралась такая шайка ни перед чѣм не останавливающихся людей, связала каждаго взаимной порукой пролитой вмѣстѣ крови и творит эксперименты...
    В голосѣ брата слышалась сдержанная злоба.
    -- Так что же, по твоему, перебить эту сволочь?
    -- Поздно уже. Надо было раньше... Да не сумѣли. Сперва деликатничали, а потом не так взялись за борьбу. А теперь уже поздно -- аппарат власти в их руках. Мы голыми руками ничего не сдѣлаем.
    -- Так что же: faire bonne mine au mauvais jeu?
    -- Ну, это уже к чорту! А выход, по моему мнѣнію 397 простой -- если тебѣ, как ты сам говоришь, нѣт мѣста в этой странѣ, давай уйдем в другую!
    -- Драпать за-границу?
    -- Ну, конечно... Не гнить же здѣсь, безсильно сжимая кулаки, и еще притворяться "энтузіастом соціалистической стройки"... Вот, возьми -- сколько хороших ребят хотѣло быть полезными странѣ... Этак по хорошему. Вот, и скауты, и сокола -- да мало ли кто еще хотѣл быть просто русским, просто полезным Россіи. Но вѣдь, как ни работай, все равно все это идет на пользу міровой революціи и совѣтской шайкѣ... Вот, возьми себя: Сколько ты уже в суммѣ отсидѣл -- годиков с 5? Ну, хорошо -- ты: от тебя запах контр-революціи за версту слышен. А твои скауты -- эти тысячи молодых голов, арестованных тогда вмѣстѣ с тобой? А тысячи и тысячи других -- там в лагерях?... А на волѣ -- какое у них будущее -- соціалистическаго раба?...
    Брат нервно закурил новую папиросу.
    -- Ты сам должен понимать, Боб, что без тебя бѣжать я не мог. А теперь... теперь -- пора.
    -- Погоди, погоди, Ваня... Уж очень это все для меня оглушительно. Я, пожалуй, уже даже отвык от широкаго взгляда на жизнь... Вся борьба была направлена на то, как бы словчиться, чтобы хоть сегодня-завтра быть живым и сытым. Дай толком оглядѣться, да очухаться. За всѣ эти годы я видал совѣтскую жизнь только с оборотной стороны. Со стороны изнанки. Дай немного посмотрѣть на нее и с другой стороны. Вѣдь трудно же так молніеносно рѣшать вопрос только с индивидуальной точки зрѣнія...
    -- Ну, что-ж... Присмотрись, Боб, присмотрись... -- серьезно отвѣтил брат. -- В твоем выводѣ я увѣрен. И рѣшай. Пока есть молодость и силы -- нужно бѣжать. Только там, внѣ этой тюрьмы, мы, дѣйствительно, сможем широко бороться с большевизмом и его ядовитым туманом. А здѣсь -- мы на учетѣ, и на плохом учетѣ. Помочь мы здѣсь уже ничѣм не можем. Эта иллюзія лопнула. Нам в совѣтских условіях можно теперь быть либо рабами, либо погонщиками рабов. Третьяго не дано. А мы ни для того, ни для другого не приспособлены... 398

    Орел

    Маленькій городок у границы с Украиной. Кругом -- черноземныя поля. К югу эти поля идут до Чернаго моря. Еще недавно, до революціи, эти поля кормили до сыта не только всю Россію, но давали хлѣб и Европѣ. Теперь эти поля покрыты рѣдкими посѣвами, худыми и тощими, поросшими бурьяном. Кое-гдѣ кучей ржаваго желѣза стоят в полѣ брошенные трактора. Поздней осенью из под снѣга сиротливо торчат неубранныя скирды хлѣба... А голод держит своими цѣпкими руками и город, и деревню.
    Крестьянство разбито, обезсилено и разорено "коллективизаціей". Насильно созданные, неорганизованные, лишенные своих лучших хозяев -- "кулаков", разстрѣлянных или высланных на сѣвер, -- колхозы не могут накормить до-сыта страну.

    Как?

    Частенько здѣсь, в эмиграціи, друзья и знакомые с интересом спрашивают меня: "Ну, а как вы питались в Совѣтской Россіи?"
    Щадя в гостиных и столовых общій аппетит и настроеніе, я обычно стараюсь ускользнуть от отвѣтов на этот вопрос. Вѣдь развѣ можно честно, без замалчиваній, объяснить "приличному обществу", как изворачивался в голодной жизни здоровый парень с бронебойным аппетитом и без "буржуазных предразсудков?"
    Не раз на настойчивые разспросы радушных хозяев я сообщал, что мнѣ, собственно, пришлось б ы т ь  с ы т ы м в совѣтскіе годы только в 1917 году на Кубани и что с тѣх пор я не голодал только два коротких періода в моей жизни -- около года в період НЭП'а (1925-1926 г.г.) и мѣсяца два -- в концлагерѣ, перед самым побѣгом заграницу, когда я накапливал силы самыми смѣлыми и рискованными путями. Все же остальное время это постоянное полуголодное существованіе, постоянная нехватка даже чернаго хлѣба, не говоря уже о всяких полузабытых вещах, как масло, мясо, сахар...
    Как я выглядѣл в 1933 году -- в період питанія воронами. Вѣс был около 80 кило (теперь -- 94). За плечами -- статив фото-аппарата. На мнѣ морской бушлат, выдачи 1923 года.

    Как глубоко унизительна для сознанія культурнаго человѣка эта постоянная погоня за "жратвой"! Поѣсть 399 400 досыта хотя-бы нѣсколько дней подряд -- представлялось какой-то недостижимой мечтой. И мудрено-ли, что за первые три мѣсяца моего пребыванія в благословенной Финляндіи моя скромная персона стала вѣсить на 12 клгр. больше.
    А "в прежнем" в теченіе остальных долгих лѣт моего подсовѣтскаго существованія на моей "скатерти-самобранкѣ" перебывали самыя "оригинальныя" блюда: и вороны, и галки, и воробьи, и лягушки, и собаки, и кошки, и даже крысы... Бр-р-р... Всего было. И все это вовсе не дѣло далекаго прошлаго. Еще в 1933 году, перед вторым побѣгом, меня, человѣка с высшим образованіем, спасали от голода родимыя русскія вороны, которых я ловил капканом.40)

    40 Не пережив самому, трудно как-то вѣрить совѣтской жизни. И когда я слышу -- и не рѣдко -- жалобы эмигрантов на тяжесть здѣшней жизни, мнѣ хочется предложить проэкт устроить "санаторій для излѣченія пессимистов". Санаторій -- в видѣ кусочка совѣтскаго концентраціоннаго лагеря. Жизнь гарантируется, излѣченіе тоже. Через мѣсяц такой жизни по совѣтскому образцу -- я увѣрен -- из санаторія выходили бы неисправимые оптимисты, весьма довольные эмигрантской дѣйствительностью.

    Кусочек "совѣтской карьеры"

    Попав в тихій, богоспасаемый град Орел, я надѣялся там нѣсколько отдохнуть от избытка административнаго вниманія ОГПУ и пробыть нѣкоторое время в безвѣстности и покоѣ. Но мнѣ не повезло. Мнѣ удалось скрыть свои медицинскія званія и не поѣхать по разверсткѣ Райздравотдѣла в какой-нибудь "учортанакуличкинскій" колхоз. Но меня подвела извѣстность атлета и, так сказать" "спортивнаго писателя". Слухи, что я гдѣ-то скрываюсь в городѣ, просочились в мѣстный совѣт физической культуры. Получив повѣстку явиться, я не стал дожидаться, когда ОГПУ "подтвердит" вызов, и, "скрипя сердцем", поплелся в совѣт.
    -- Вы же сами должны понять, тов. Солоневич, -- стал убѣдительно разливаться передо мной секретарь совѣта, вихрастый комсомолец, -- мы не можем позволить себѣ такой роскоши, как не использовать такого спеца... 401
    -- Но вѣдь я адмссыльный, -- пытался выкручиваться я.
    -- Ну, это дѣло уже кругом согласовано. Звонили и в ГПУ и там все утрясли. Одним словом -- два слова... Кругом шишнадцать. Вот вам путевка на желѣзку. Мы надѣемся, что вы там поставите работу на ять...
    Словом -- "без меня меня женили, я на мельницѣ был"... Но спорить, особенно в моем положеніи, было, мягко выражаясь, неосмотрительно. Я и не спорил.
    Впрочем, мои спортивные таланты были в періодѣ эксплоатаціи что-то мѣсяца только два.
    Как-то утром ко мнѣ впопыхах вбѣжал сторож клуба:
    -- Так что, тов. Солоневич, начальник просит срочно прійтить. И с вашим... как его... фатиграфским аппаратом...
    Оказалось, что начальство хотѣло увѣковѣчить какой-то очередной пленум, "явившійся переломным моментом в развитіи"... чего-то там... ну, и так далѣе. Но городской фотограф почему-то не прибыл. Тогда вспомнили обо мнѣ. А у меня, дѣйствительно, был небольшой "фатиграфскій аппарат", старый Эрнеман с апланатом. Но на безрыбьѣ и рак -- рыба. И мой заграничный Эрнеман возбуждал благоговѣніе окружающих. В своей комнатѣ я ухитрился устроить даже что-то вродѣ лабораторіи. Так как ни электричества, ни керосина не было, то я по-просту вставил в окно фанерный щит с красным стеклом и с помощью семафорных линз, скомбинировал даже увеличитель....
    Голь на выдумки хитра. А совѣтская -- в особенности: иначе не проживешь.
    Мое появленіе на Пленумѣ было встрѣчено весьма радостно. Запечатлѣть свои физіономіи в назиданіе потомству -- что ни говори -- заманчиво. Особенно -- задарма...
    -- Ну-ка, Солоневич, -- привѣтствовал меня секретарь парткома, окруженный "энтузіастами совѣтскаго транспорта" -- исковеркай нас, как Бог черепаху...
    Мой Эрнеман щелкнул.
    Через час, когда делегаты послѣ обѣда вернулись 402 в зал засѣданія, большая увеличенная фото-группа уже висѣла у входа.
    Фурор был полный. Меня прозвали "сверх-ударником с ураганными большевицкими темпами", а вечером замороченный и обалдѣвшій завклуб заявил мнѣ на самых лирических тонах своего скромнаго и охрипшаго от говорильни діапазона:
    -- Брось-ка ты, Солоневич, свою физхалтуру к чортовой матери... Кому она, в самом дѣлѣ, нужна? Вот тоже занятіе! Переключайся-ка, брат, на фото-работу. Вот это -- да! Ударники, кампаніи, преміальничество, интузіасты, подъем масс и всякая такая штукенція. И потом опять же -- на виду всегда. Сегодня, вот, здорово ты сгрохал все это. Так как -- заметано? Пиши смѣту. На что другое -- а на показ достиженій деньги завсегда найдутся. И должность тебѣ как-нибудь сварганим подходящую, занозистую...
    Так стал я фотографом, или, оффиціально -- "рукрайсвѣтгазом" нашей желѣзки41) и поселился на Желѣзно-дорожной улицѣ No. 12.

    Пролетарская жизнь

    В другой половинѣ нашего крохотнаго домика жила семья желѣзнодорожнаго слесаря -- типичная семья провинціальнаго рабочаго -- всегда полуголодная, оборванная и придавленная нуждой.
    Маленькая дочурка слесаря, Аня, только лѣтом могла всласть бѣгать по садику и двору. В остальное время, особенно в плохую погоду и зимой, она отсиживалась дома по той простой причинѣ, что ея обувь не была предназначена ни для грязи, ни для снѣга. Когда бывали морозы и грязь, Аня не могла даже в школу ходить.
    За два года, которые я провел в сосѣдствѣ с семьей слесаря, Аня только раз получила молоко. Да и то это было, когда дѣвочка заболѣла и ей нужно было "усиленное питаніе" (кошмарная фраза для каждаго русскаго врача).

    41 Для любителей совѣтских ребусов сообщаю полное названіе своей должности: "Рукрайсвѣтгаз Райпрофсожа 2 ст. Орел МК жд НКПС СССР". 403

    И купленный Анѣ литр молока за два рубля, помню, пробил сильную брешь в бюджетѣ слесаря. В этот день взрослые голодали.
    Как-то весной я разговорился с маленькой Аней, копошившейся в пескѣ, во дворѣ под лучами теплаго весенняго солнышка.
    Уж не помню, как и о чем велся разговор, но случайно я спросил:
    -- А ты пирожное, Анечка, кушала?
    Дѣвочка подняла на меня свои голубые глазки и быстро отвѣтила:
    -- Не... А что такое "пирожное"?
    В дальнѣйшем разговорѣ оказалось, что и "ветчина", и "какао" -- понятія Анѣ незнакомыя. И только при словѣ "апельсин" ея блѣдныя губки довольно улыбнулись.
    -- Это, дядя, я знаю. Это в книжкѣ нарисовано -- такое круглое, вродѣ мячика.
    -- Что с ним дѣлают? -- каким-то невольно сорвавшимся голосом спросил я.
    -- А я не знаю, -- просто отвѣтила дѣвочка.42)

    42 По техническим причинам в книгу не вошли многіе очерки из жизни совѣтской молодежи, напечатанные в "Голосѣ Россіи": "Совѣтскій быт", "Под колесами машины", "Комсомольское Рождество" и др.

    Весна 1932

    -- "Гражданин, вы арестованы"...
    Боже мой! Опять эта фраза... Сколько раз пришлось мнѣ выслушивать ее!..
    На этот раз она была произнесена в моей маленькой комнаткѣ в Орлѣ. По приказанію из Москвы я опять был арестован и через 2 суток сидѣл в Центральной тюрьмѣ ОГПУ, на Лубянкѣ.
    Тѣ же картины опять стали проходить перед моими глазами -- то же безправіе, тот же бездушный, жестокій механизм гнета и террора, тѣ же камеры, переполненныя придавленными страхом людьми.
    Секундой мелькнула встрѣча с Сержем. Его похудѣвшее лицо невесело усмѣхнулось мнѣ с высоты желѣзной лѣстницы второго этажа.
    -- Боб, ты? 404
    -- Я... я... А ты здѣсь как?
    -- Да вот из ссылки, из Сибири, привезли этапом.
    -- А в чем дѣло?
    -- Да не знаю... Не забывают, видно!.. О Димѣ слышал? Разстрѣлян на островѣ в 1929 году...
    Раздался чей-то окрик, и Серж скрылся в корридорѣ. Еще раз мелькнуло его лицо с дѣланной улыбкой, и он устало махнул рукой на прощанье.
    В теченіе ближайших недѣль состояніе моего зрѣнія настолько ухудшилось, что мнѣ удалось добиться осмотра врача и, благодаря счастливому стеченію обстоятельств, попасть в больницу при Бутырской тюрьмѣ.
    Прошло три мѣсяца, в теченіе которых я не только не получил обвиненія, но даже не был допрошен.
    Но вот, как-то поздно ночью, когда всѣ уже спали, в палату вошла встревоженная сидѣлка.
    -- Кто здѣсь Солоневич?
    Я отозвался.
    -- За вами из ГПУ пріѣхали.
    -- А как: с вещами ѣхать или без вещей?
    Сидѣлка ушла и через нѣсколько минут появилась с таким же встревоженным врачом.
    -- Сказали -- со всѣми вещами. А зачѣм -- не говорят. "Наше дѣло", отвѣтили.
    Дѣлать было нечего. Я спустился вниз и смѣнил больничный халат на свое платье. Каптер, сам заключенный, смотрѣл на меня с искренним сочувствіем.
    -- Ну, прощайте товарищ, -- задушевно сказал он, пожимая мнѣ руку. -- Дай вам Бог.
    Загудѣла машина, и в темнотѣ ночи меня повезли на Лубянку.
    Зачѣм?
    Опять 4-й этаж. Опять, как 6 лѣт тому назад, "Секретный отдѣл". Слѣдователь, маленькій, сухой человѣк в военном костюмѣ, стал быстро и рѣзко задавать мнѣ обычные вопросы.
    -- Да я столько раз отвѣчал на все это. Даже здѣсь, в этой комнатѣ.
    -- Не ваше дѣло! -- оборвал чекист. -- Вы арестованный и обязаны отвѣчать на всѣ вопросы. Скажите, с 405 кѣм из молодежи вы встрѣчались в Сибири, в Орлѣ и при своих поѣздках?
    -- Да я только то и дѣлаю всѣми своими днями на волѣ, что встрѣчаюсь с молодежью. Слава тебѣ, Господи, сам еще состою в этом почетном званіи!
    -- Бросьте притворяться, -- обрѣзал чекист. -- Нас интересует, с кѣм из п о д п о л ь н о й молодежи вы встрѣчались. Перечислите нам фамиліи этих лиц.
    -- Если вы спрашиваете про концлагерь -- так там вся молодежь так или иначе контр-революціонна, конечно, по вашей оцѣнкѣ. А на волѣ я ни с кѣм таким не встрѣчался.
    -- Ax, не встрѣчались? -- иронически скривился слѣдователь. -- А что такое СММ, вы не знаете?
    -- Слыхал, что это какое-то названіе группы молодежи, но подробнѣй не знаю.
    -- Ах, тоже не знаете? И ни с кѣм из них не встрѣчались? Так, так... И со скаутами и с соколами тоже не встрѣчались?
    -- Что-то не приходилось.
    -- И что такое "Сапог" -- не знаете?
    -- Да это шутливое названіе какого-то скаутскаго кружка.
    -- Ах, "шутливое"? А чѣм они сейчас ш у т я т вам неизвѣстно?
    -- Нѣт.
    -- А с членами этого "Сапога" вы встрѣчались за это время? Связь между вами продолжается?
    -- Дружба, конечно, остается. Но в Соловках и Сибири их не было.
    -- Значит, полная невинность? Ну, ну... У нас совсѣм другія свѣдѣнія. Но не в этом дѣло. Не думайте, что мы вас забываем. Вот против вашей, как вы называете, "дружбы" мы-то и боремся. И этой "дружбы" мы вам проявить не дадим. Вы всѣ у нас -- как под стеклышком. Насчет своей дружбы и встрѣч забудьте!.. Можете идти.
    -- Позвольте, развѣ я не могу узнать своего обвиненія?
    -- Это вас не касается. 406
    -- Тогда мнѣ придется подать жалобу прокурору! Вѣдь скоро четыре мѣсяца я сижу без обвиненія и допросов.
    Неожиданно слѣдователь любезно улыбнулся:
    -- Ах, пожалуйста, пожалуйста! Если у вас есть свободное время и бумага -- сдѣлайте одолженіе, пишите. Это, говорят, хорошо вліяет на нервы и развивает терпѣніе!..

    Мое появленіе рано утром в больницѣ произвело настоящую сенсацію. Каптер, помогая мнѣ переодѣваться, радостно сіяя, говорил:
    -- Боже мой!.. Это, ей Богу, в первый раз, как человѣк, взятый ночью в ГПУ, живой вернулся... Ну, счастье ваше, товарищ. Потом, ежели, Бог даст, выйдете -- свѣчку Николаю Угоднику поставьте!..
    Тучи над настоящим, как-будто разошлись -- обвиненія мнѣ предъявлено не было, и появились нѣкоторые шансы на благопріятный исход даннаго "сидѣнія". На зато будущее было теперь покрыто непроницаемым, мрачным туманом. Слова слѣдователя доказывали, что слѣжка за мной все еще продолжается, что мое "дѣло" никак не прекращено и что туда все время подкладываются новыя свѣдѣнія о моих встрѣчах, разговорах, путешествіях, дѣйствіях и пр. По-прежнему я "плотно сидѣл на карандашѣ ОГПУ".
    В просторѣчіи это значило, что опять и опять будут аресты, по-прежнему всѣ, кто будут со мной встрѣчаться, неминуемо попадут под подозрѣніе, и что я останусь приманкой, на которую ОГПУ будет вылавливать "контр-революціонную" непокорную молодежь.
    Меня "обезвреживали" со всей тщательностью и цинизмом чекистскаго аппарата. Для молодежи, для своих друзей я уже ничего не смогу сдѣлать... Вся моя дѣятельность была сжата суровыми рамками чекистскаго наблюденія...

    Безпомощность и безвыходность давили душу.
    Опять потекли "мирные дни" заключенія. По-прежнему раз в недѣлю острый шприц протыкал глазныя яблоки и вливал туда "физіологическій раствор". И я 407 потом ходил с кроваво-красными глазами и почти ничего не видѣл... Слѣпота, как и раньше, в Соловках, опять вплотную стояла рядом со мной...

    Помню сравнительно небольшой эпизод, рѣзко врѣзавшійся в сѣрые дни больничной жизни. Этот тон был сѣрый, конечно, только относительно. Постоянно случались драки, стрѣльба по бѣглецам, воровство, артистическое и даже изысканное. Дни проходили "не скучно": то кого-либо вызывали на разстрѣл, то кто-либо освобождался, то какую-либо разсѣянную сестру милосердія уголовники насиловали гурьбой в темной палатѣ, то случалось какое-либо самоубійство. Но все это были явленія, которыя для совѣтских нервов не представляли чего-то, из ряда вон выходящаго. Но один случай запомнился очень ясно.

    Цѣна револьвернаго патрона

    С утра во всѣх палатах больницы Бутырской тюрьмы ожиданіе -- готовится очередной этап. Внизу идут наспѣх созванныя врачебныя комиссіи для опредѣленія "годности в этап". Предполагается, что "долѣчиваться" будут в лагерѣ...
    В сосѣдней палатѣ -- шум и споры: это пытаются отправить в лагерь молодого вора, пытавшагося заслужить помилованіе доносами на товарищей. Он ошибся в каких-то своих расчетах и теперь все-таки вызван на этап. А для него, "стукача" и "ссученнаго"43), лагерь -- это смерть. Он знает, что в первый же день его пребыванія в лагерѣ он будет найден гдѣ-нибудь во рву с ножом между ребрами: "великое урочье племя" имѣет свои жестокіе законы...
    И этот вор, Ванька Хлюст, всѣми силами давно уже пытается отвертѣться от этапа. Гдѣ-то он ухитрился сам привить себѣ гоноррею. Потом, послѣ выздоровленія (принудительное лѣченіе), ухитрился заразить себя трахомой. А недавно втер себѣ в глаз кусочки химическаго карандаша.

    43 Доносчика и предателя.

    Но вот -- все-таки роковое: "собирайся с вещами"... И в палатѣ грохочет соленая матерная ругань и пререканія 408 между ним и надзирателями. Силы не примѣняют -- как никак -- больница...
    Потом все затихает. Ванька как-будто сдается и начинает собирать вещи.
    Но через пять минут откуда-то из корридора раздается истошный вопль, и потом я вижу мимоходом, как Ваньку тащат из уборной с окровавленной рукой. Оказывается, что он успѣл разрѣзать себѣ вены откуда-то раздобытой безопасной бритвой.
    Нажим надзирателей временно ослабѣвает. С забинтованной рукой Ванька остается лежать в палатѣ и с сіяющим лицом хвастается перед сотоварищами своей ловкостью.
    Послѣ обѣда в корридорѣ раздается звон шпор и шаги нѣскольких людей. Мелькает форма сотрудника ГПУ и двух каких-то в штатском.
    Все затихает, и мы слышим отрывки разговора:
    -- Так, значится, вы, гражданин Веселов, отказываетесь иттить в этап?
    -- Да как же я могу, -- отвѣчает взволнованный и заискивающій голос Ваньки. -- Да я бы с моим полным... Да развѣ-ж я могу?.. Почитай, вся рука располосована...
    -- Так, значит, вы отказываетес<ь>? -- сухо повторяет голос.
    -- Да, больной же я совсѣм, товарищ Начальник.
    -- Ну, ну... Дѣло ваше...
    Наступает молчаніе на нѣсколько минут. Потом тот же голос продолжает:
    -- Вот, подпишите акт, что вы отказываетесь идти в этап.
    -- Дак я же, товарищ Начальник...
    -- Либо вставайте на этап, либо подпишите, -- коротко звучит отвѣт чекиста.
    Послѣ нѣкоторых пререканій Ванька, видимо, подписывает.
    -- А теперь вы, товарищи, подпишите... Формальнос<т>ь -- ничего не попишешь.
    Двое спутников чекиста, очевидно, тоже подписывают.
    -- Ну, вот и все, -- раздается среди молчанія тот же ровный, сухой голос. Слышится шум свертываемой бумаги, 409 и потом внезапно тишина корридора и палат прорѣзается гулким звуком выстрѣла... Слышен глухой стон и опять тот же спокойный голос:
    -- Ну, теперь пойдем, товарищи... Засѣданіе закрыто.
    И трое людей мѣрным шагом проходят по корридору обратно.
    К палатѣ с блѣдным лицом бѣжит дежурный врач. Через нѣсколько минут по корридору звучат ровные шаги санитаров с носилками, и прежняя тишина опять воцаряется в больницѣ Бутырскаго Изолятора ОГПУ...

    Рѣшеніе

    Прошло еще мѣсяца полтора без всяких новостей. Наконец, меня вызвали в канцелярію и показали бумажку:

    ВЫПИСКА
    из протокола заседания Коллегии ОГПУ от 28 июля 1932:
    С л у ш а л и:
    Дело гр. Солоневича, Б. Л., No. 121343.
    П о с т а н о в и л и:
    Дело прекратить, гр. Солоневича, Б. Л., из под заключения освободить и отправить на место жительства.

    Почти пять мѣсяцев было вычтено из жизни неизвѣстно почему и за что...

    В тот же день, вечером в комнатѣ брата я твердо сказал:
    -- Я согласен, Ваня. Бѣжим. Здѣсь нѣт ни настоящаго, ни будущаго.

    Побѣг No. 1

    Через два мѣсяца небольшая группа туристов-охотников появилась в Кареліи, около водопада Кивач. Кто бы мог подумать, что эта веселая, дружная компанія, в изобиліи снабженная всякими совѣтскими "мандатами", готовится совершить ужасное, с точки зрѣнія совѣтской власти, преступленіе -- бѣжать из "родного пролетарскаго государства"? 410
    Не торопясь, как полагается мирным путешественникам, мы проплыли на лодкѣ по рѣкѣ Сунѣ, достигли большого, озера -- Суо-Ярви и там, оставив лодку в прибрежных камышах, направились по лѣсу на запад, туда, гдѣ в 150 километрах была Финляндія. Мы думали пройти этот путь в 5-7 дней, но, вопреки справкѣ Московской метереологической станціи о сухом лѣтѣ, оказалось, что послѣдніе два мѣсяца все время лили дожди и обширныя карельскія болота, и рѣчки оказались почти непроходимыми.
    Больше 5 дней мучились мы в этих лѣсах и болотах. Напряженіе послѣдних мѣсяцев не прошло даром для брата -- он разболѣлся настолько серьезно, что продолжать трудный путь было невозможно. А до границы, желанной границы оставалось только 60 километров.
    О том, чтобы оставить больного брата гдѣ-нибудь на дорогѣ и уйти самому, не могло быть и рѣчи.
    Мы рѣшили вернуться обратно. С тяжелым чувством проигрыша мы вышли на дорогу, удачно инсценировали заблудившуюся и растерявшуюся компанію и вернулись обратно.
    -- На этот раз не удалось, -- весело сказал Юра, когда мы пріѣхали в Москву. -- Ну и чорт с ним! А мы все равно, раньше или позже, -- но пройдем!.. Улыбнуться при неудачѣ -- первое дѣло!..

    Боб

    С тяжелым сердцем возвращался я в Орел послѣ неудачи перваго побѣга. Были опасенія, что попытка побѣга будет открыта и это вызовет соотвѣтст<в>ующія репрессіи. Да если бы все и обошлось благополучно, -- впереди был год подготовки к новому побѣгу, опять тысячи случайностей, опасности и риск.
    Высунувшись из окна вагона, я перебирал в памяти причины неудачи побѣга и строил планы новаго.
    -- Да лопни мои глаза, если это не сам дядя Боб!
    Боже мой, да этот знакомый звучный голос я узнал бы среди тысячи других! Живо обернувшись, я увидал нашего "боцмана" в натуральную величину, высокого, коренастаго, 411 с густой копной бѣлокурых волос над круглым жизнерадостно улыбающимся лицом.
    -- Вот так чертовщина. Вы -- Боб?
    -- Я... я... -- просіял боцман, схватывая меня в свои медвѣжьи объятія. -- Вот это -- да! -- восклицал он, радостно цѣлуя меня. -- Вот так встрѣча!.. А то я смотрю, смотрю...
    Через полчаса, когда мы устроились вмѣстѣ в купэ вагона, Боб докладывал о судьбѣ севастопольцев.
    -- Ну, с кого бы это начать?.. Ну, хоть бы с Лидіи Константиновны. Уѣхала куда-то за Урал. На прощальной вечеринкѣ расплакалась, бѣдалага. "Не могу, говорит, здѣсь жить -- слишком больно вспоминать все старое"... Провожали мы ее на вокзал всей оравой, даже тихонечко спѣли пѣсенку герлей. Жалко ее -- хорошая она была -- как мать родная. Да что-ж -- уж такое теперь чортово время... Ничипор -- так тот всерьез поэтом стал. Так -- в два лица...
    -- Как это в два лица?
    -- Да вот: одни "поэзы" пишет для души, для себя -- и хорошія, надо прямо сказать, "поэзы" -- и никто их, ясно, не печатает. А другія для газет, для гонорара. Ну, знаете, о всяком там совѣтском энтузіазмѣ, ударниках, пятилѣтках и прочей халтурѣ. Читали, небось, -- оскомину все это набило... Талантливый парень, а вот, ходу никуда нѣт. Он бы по газетной линіи легко себѣ карьеру сдѣлал бы со своими способностями, но в партію нужно поступить -- развѣ безпартійному куда ход есть? -- ну, а этого совѣсть не позволяет. Так и бьется, бѣдняга...
    Григу больше повезло, хоть так и не добился он инженера -- вычистили его сперва из Комсомола, а потом и из ВУЗ'а, "как чуждый элемент". Разнюхали. А что-то нехорошее подмѣтил я на душѣ у Грига -- словно пятна какого-то отмыть не может. Словно трещина гдѣ-то. Жаль парня... Ну кто еще? Тамару, конечно, из пріюта все-таки вычистили -- там теперь одни комсомолки работают. Ну, она в школы перешла по физкультурѣ. Опять с дѣтьми возится. Володя с Олей давно уже не в фиктивном, а настоящем бракѣ. И волченок уже есть. Вѣрно, уже и позабыл, что Тумановым звался, А ей-Богу, Борис Лукьянович, 412 хорошо это у нас с герлями повыходило. Вот, прошли вмѣстѣ скаутскіе ряды в одной дружинѣ, смотришь -- симпатія появилась, потом любовь и теперь глядите, какія славныя пары -- любо-дорого посмотрѣть.
    -- Ну, а сами-то вы как живете?
    -- Я-то? -- Широкое лицо боцмана расплылось в улыбкѣ. -- Чорт его знает, кручусь как-то, теперь техник-строитель. Тоже хотѣл было в ВУЗ, да нашего брата не пущают. Нужна рекомендація общественных и партійных организацій, а тут, в Севастополѣ, каждая собака знает, что мы скаутами были. Нѣту хода вверх. Ну, да что! Теперь и инженеру не так что-б очень сладко -- отвѣтственность адовая: чуть что -- а подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Ага, не досмотрѣл, голубчик, а то и навредил, может быть? Тут тебѣ контр-революція экономическая и готова: пожалуйте бриться -- за ушко, да в лагерь. Нѣт уж, Бог с ним! Может быть, лучше, что я не инженер.
    -- Ну, а Таня как?
    -- Танюшечка? -- переспросил Боб, и нѣжная улыбка освѣтила крупныя черты его лица. -- Да ничего, спасибо попрыгивает, дочку няньчит. Я вѣдь уже счастливый отец семейства. Голодно -- это вѣрно. Но знаете, Борис Лукьянович, за что я скаутингу безконечно благодарен, -- вот за этот запас бодрости и жизнерадостности, который мы всѣ получили в отрядах. Ей Богу, без этой, вот, бодрости в совѣтской жизни прямой путь -- петля...
    -- Ну а ГПУ вас не цапнуло?
    -- Как же, как же. Развѣ-ж оно нас когда-нибудь забудет? Я, вот, 3 мѣсяца отсидѣл. Да и другіе тоже почти всѣ попарились. Но в ссылку никто не поѣхал. Видно, без вас, Лидіи Константиновны, да Володи ГПУ не так уж опасалось севастопольцев. Пронесло как-то.
    Поѣзд подходил к моему Орлу. Мы сердечно распростились, и я вышел на перрон. Круглое лицо Боба дружески улыбалось мнѣ из окна вагона.
    -- Кого увидите там -- мой привѣт и поцѣлуй!
    -- Есть, есть! -- по морскому отвѣтил боцман. -- Все разскажу! Вот ребята довольны будут! "Живого дядю Боба видал!"
    Прозвучал послѣдній звонок, и ему отвѣтил протяжный гудок паровоза. 413
    Поѣзд медленно тронулся.
    -- Да, да, дядя Боб! Самаго главнаго-то я вам и не успѣл сказать! Помните нашу скалу в Георгіевском монастырѣ? Гдѣ мои моряки скаутскій значек высѣкли?
    -- Помню, помню. А что?
    -- Взорвали комсомольцы. Не могли сбить, так подложили динамиту и с корнем ахнули. Вот, свооолочи!..

    Чортова служба

    -- На линію огня -- шагом марш! -- звучит команда. С винтовками в руках мы идем вперед. Далеко перед нами, в 100 метрах, на дворѣ артиллерійскаго полка стоят шесть мишеней.
    -- Ложись! Прямо по мишеням, десятью патронами... Заряжай!
    Я плотно просовываю лѣвую руку в петлю ружейнаго ремня, крѣпко стягиваю ее, выковыриваю локтем ямку в землѣ и прилаживаю тяжесть винтовки на лѣвой ладони. Блестящіе мѣдные патроны один за другим уходят в патронник. Рѣзко звякает затвор.
    Лѣвая рука в толстой перчаткѣ подводит винтовку к мишени, ружейный ремень, плотно обвиваясь около руки, крѣпко вжимает приклад в плечо. Щека слилась с холодным лаком приклада. Легкій вѣтерок холодит правую обнаженную руку. Мушка ровно ложится в прорѣзи и медленно подводится под черное яблоко мишени. Ровно... Ровно... Вот между кончиком мушки и яблоком осталась тонкая бѣлая ниточка. Палец начинает плавно давить на спуск. Винтовка вросла в плечо и не шевелится. Спокойно, спокойно... Неожиданный выстрѣл оглушает. Плечо вздрагивает от отдачи... Кажется, хорошо!
    Выстрѣлы трещат, не переставая.
    Первым отстрѣлялся длинный костлявый Ильинскій, "потомственный, почетный пролетарій", старый слесарь депо. Он осторожно отложил в сторону винтовку и, не поднимаясь, критическим взором оглядѣл свою сосѣдку.
    Комсомолка Паша, обтирщица паровозов, сосредоточенно и старательно дострѣливала послѣдніе патроны, невольно гримасничая и по дѣтски выпячивая губы. 414
    Послѣ свистка-отбоя Ильинскій ласково шлепнул Пашу по спинѣ.
    -- Ишь, стрѣльчиха-то какая! -- усмѣхнулся он, поднимаясь. -- А вѣдь, поди-ж, вѣрно, очков за 60 все-таки выстукала!
    -- А что-ж, дядя? -- расплылась Паша в улыбкѣ, -- поживу с твое -- и больше ста выбью.
    -- Ишь, ты -- занозистая какая! Поперед батьки в пекло. Ну, ну. Пойдем поглядим, что ты там наплевала в мишень-то. А кстати, Солоневич, -- обернулся старик ко мнѣ, -- чтой-то стрѣлков наших нѣту?
    "Стрѣлками" у нас, на желѣзкѣ, называли чинов военизированной охраны, набиравшейся из демобилизованных красноармейцев и охранявших перроны, склады и пути. Постоянных участников наших стрѣлковых тренировок, Закушняка и Ямпольскаго, дѣйств<и>тельно, не было.
    -- Да чорт их знает. Обѣщали быть.
    Ильинскій, видимо, сильно уставшій на работѣ и голодный, сердито заворчал:
    -- Снайперы тоже! Этак мы и состязаніе прокакаем. Тута всѣм как один -- нужно. Шутка сказать -- "Динамо"! Не сапогом, небось, сморкаются.
    Недовольство его было понятным. Сравнительно недавно мы выиграли два стрѣлковых состязанія по боевой винтовкѣ у красноармейцев и теперь готовились к отвѣтственному и серьезному состязанію с Орловским обществом "Динамо". И отсутствіе постоянных наших стрѣлков на тренировкѣ нервировало старика, фанатика стрѣлковаго дѣла.
    Мнѣ нечего было отвѣтить Ильинскому, ибо причин отсутствія охранников я не знал. К моему удивленію, Паша снимая ремень с руки и любовно оглаживая свою кокетливо желтую винтовку, беззаботно отозвалась:
    -- Не дрефь, дядя Ильинскій. Никакого состязанія вовсе и не будет.
    -- Это почему такое?
    -- А потому, динамовцам теперь не до состязаній!
    -- И что это ты брешешь, Пашка? И откудова тебѣ знать? От горшка два вершка, а поди, как знает все!
    Паша лукаво усмѣхнулась. 415
    -- Да ты не фырчи, Ильинскій. Значит, знаю, если говорю.
    -- Да ты не тяни кота за хвост, Пашка. Говори толком, коли знаешь.
    Комсомолка искоса опасливо оглянулась на стоявшаго в сторонѣ иструктора Осоавіахима, Александрова, типичнаго партійнаго активиста, и, понизив голос, отвѣтила:
    -- Забастовки помнишь?
    Недавнія забастовки нѣскольких заводов из-за снятія со снабженія членов семей помнили мы всѣ. Забастовки эти были сейчас же прекращены самими рабочими, получившими сейчас же полное удовлетвореніе своих требованій.
    -- Помню. Ну, так что?
    -- Ну и ну. Докопыриваются до зачинщиков. Теперь пойдут вылавливать, кого нужно.
    Ильинскій нахмурился и промолчал, задумчиво наворачивая тряпку на шомпол.
    -- Ну и что? -- спросил он уже тихим голосом.
    -- Да ничего. Сам понимаешь, небось. Не маленькій! Мобилизація всѣх сил. Теперь им не до стрѣльб... Другія мишени...
    К нам подходил Александров. Всѣ замолкли, и старик-слесарь со злобой нажал на неподдававшійся шомпол.

    Вечером я позвонил в штаб ВОХР. Там пошли узнать и через минуту дежурный по штабу отвѣтил:
    -- Ничего, товарищ Солоневич, нельзя сдѣлать. Уж придется вам обойтиться пока без наших стрѣлков. Этые дни есть спеціальная работа оперативнаго характера.
    О подробностях я, конечно, не спрашивал.

    В послѣднія недѣли от вокзала по городу растекались одиночками и группами оборванный, худыя, истощенныя фигуры украинских крестьян, пріѣхавших со своих черноземных полей сюда за хлѣбом. Они ходили по улицам, стучали в окна и просили: "хоть шматочек хлѣба". И эти "шматочки" давали. Я не видѣл случая, чтобы такого 416 крестьянина отогнали от окна. Давали не от излишков своих: отрывали от своего полуголоднаго пайка -- то картошку, то луковку, то горсть крупы, то корочку хлѣба. Было страшно и трогательно видѣть худыя участливыя лица рабочих, хмуро ра<з>спрашивающих крестьян о жизни украинских сел. И этот кусок хлѣба казался не подаяніем, а братской помощью. Члены "четвертаго интернаціонала" (гимн "четвертаго интернаціонала" звучит так: "Я голодный!") проявляли свою солидарность...
    Тѣ из крестьян, у кого уже не было сил ходить по дворам и улицам, пробирались к мусорным ящикам и оттуда выгребали пищевые отбросы. Эти обезсилѣвшіе люди назывались среди коренного населенія города полным больной ироніи термином -- "санитарная комиссія". И обычно члены этих "санитарных комиссій", добравшись до далекаго от изобилія совѣтскаго мусорнаго ящика, уже не отходили от него живыми. Отвыкшіе от пищи желудки не выдерживали качества совѣтских объедков и отбросов.
    И их тѣла-скелеты обычно по нѣсколько дней лежали по дворам, пока не являлась подвода и не увозила их в братскую яму. Из человѣческих костей строился "фундамент зданія соціализма"...
    Постоянно мотаясь по всему узлу и городу, я успѣл втихомолку сдѣлать нѣсколько снимков с этих страшных картин. Снимки эти были с нами во время второго побѣга.
    Мы не успѣли переправить их во-время за-границу, и так как, с точки зрѣнія ГПУ, такіе снимки были абсолютно достаточным матеріалом для разстрѣла, то во время побѣга они были помѣщены в самом безопасном мѣстѣ.
    Этим мѣстом считался у нас задній карман Юриных трусиков -- не брюк, а трусиков.
    "Пока-де там что -- меня будут обыскивать послѣдним. На крайній случай я даже съѣм их", -- увѣренно говорил Юра, когда мы обсуждали возможности провала. Мы не учли одного, что послѣ ареста нас могут заковать в ручные кандалы. И я видѣл потом, как блѣден был Юра, когда наручники связали кисти его рук, и он не мог добраться до своего кармана...
    Но когда нас по ленинградским улицам везли на Шпалерную в ДПЗ, он улыбался. 417
    -- Олл райт, -- коротко отвѣтил он на тихій вопрос о снимках.
    Уже потом, когда мы послѣ приговора сидѣли в пересыльной тюрьмѣ, Юра сообщил, как цѣной мучительнаго напряженія и выворачиванія рук он все же ухитрился достать эти снимки из кармана и опустить их.....
    -- Куда? В уборную?..
    Похудѣвшее, осунувшееся лицо Юры, такое странное без обычной взлохмаченной копны черных волос, осклабилось.
    -- В уборную? Ну, нѣт... Какой-нибудь путевой сторож найдет, и что дальше? Сдаст по начальству. И там долго ли догадаться? Я их засунул за окно вагона -- туда, гдѣ будут опущены вторыя зимнія рамы. Выцарапай-ка их оттуда!..
    Так, роковой вагон No. 13 и до сих пор ѣздит с этими фотографіями трупов украинских мужиков, нѣсколько милліонов которых погибло во время очередного совѣтскаго голода 1933 года...

    Немного дней спустя, когда выяснилось, что, дѣйствительно, состязанія откладываются, ибо ГПУ занято арестами "бунтовщиков", я был послан на станцію Куракино для фото-съемки какого-то изобрѣтенія путевого сторожа.
    Скоро на станцію пришел товаро-пассажирскій поѣзд, тот самый "максимка", с медлительностью котораго связано столько юм<о>ристических разсказов и неприличных анекдотов.
    Был яркій, почти лѣтній день. Поѣзд должен был стоять 12 минут; платформа наполнилась ободранным совѣтским людом из вагонов 4 класса. Кипятку не было, и станціонный кран был мигом облѣплен черной толпой жаждущих.
    Из зданія вокзала вышел патруль охраны и зашагал к головному вагону. В числѣ стрѣлков патруля я узнал Закушняка и Ямпольскаго.
    -- Куда это ребата? Кого ловите?
    Закушняк, стройный молодой парень из провинціальных рабочих, как-то передернул плечами. 418
    -- Да вот, на облавѣ...
    -- Ну, я вижу... А на кого?
    -- Да, вот, бѣгунков, которые на Москву прутся, вылавливаем.
    Патруль прошел вперед. Незамѣтно для них я пошел сзади.
    Дойдя до передняго вагона, стрѣлки раздѣлились.
    Трое вошло в вагон, а остальные размѣстились по сторонам. Через нѣсколько минут из вагона была высажена какая-то семья: старуха, крѣпкая, кряжистая, с каким-то восковым пергаментным лицом, молодой крестьянин и двое ребятишек 7-8 лѣт. Не обращая вниманія на их жалобы и мольбы и на посыпавшіеся со всѣх сторон вопросы, патруль повел задержанных в станціонный сарай, гдѣ один остался на стражѣ.
    Потом остальные стрѣлки так же медленно, молчаливо и мрачно пошли в слѣдующій вагон.
    К моменту отправленія поѣзда вагона три-четыре было "очищено" от крестьян. Зная, что через полчаса вслѣд за "максимкой" идет скорый, я рѣшил остаться, чтобы посмотрѣть, что будет со снятыми с поѣзда крестьянами.
    В станціонном сараѣ послѣ отхода поѣзда выловленных оказалось человѣк двѣнадцать. В их числѣ было двѣ женщины и трое ребятишек. Изможденные, оборванные и молчаливые, они понуро сидѣли на цементѣ и, видимо, ничто уже не могло вывести их из отупѣнія.
    Через нѣсколько минут подошел уполномоченный ДТОГПУ44).
    Он тоже молча оглядѣл крестьян и отрывисто спросил:
    -- Откуда?
    Старуха медленно подняла голову.
    -- С пид Золотоноши, сыночку.
    -- А какого чорта сюда притопали?
    Старуха удивленно подняла голову, с плохо скрытым недоброжелательством посмотрѣла на откормленное лицо чекиста и тихо отвѣтила:

    44 Дорожно-транспортный отдѣл ОГПУ.

    -- А куды-ж податься? Хиба-ж так умирати, як 419 скотина? Мабудь вси вже поумиралы в сели. Мы и піихалы хлиба шукаты...
    -- От, дура! Да развѣ-ж здѣсь хлѣба больше?
    -- А я знаю? -- устало и тихо отвѣтила старуха, опять уронив голову. -- Нам вже все ровно.
    Крестьянин помоложе обратился к уполномоченному, и в его голосѣ прозвучала нотка надежды.
    -- А може нас в турму загонять?
    -- Ну, вот еще! Возиться, да кормить вас! Идите, куда хотите, только на поѣзд не цѣпляйтесь.
    -- Так куда-ж нам идти? -- удивленно спросила старуха.
    -- А мое какое дѣло? На всѣ четыре стороны. Ну, пойдем, товарищи, -- сказал он стрѣлкам, и всѣ вышли. Закушняк задержался и, выходя послѣдним, сунул старухѣ два рубля.
    -- Спасибо, сыночек... А може хлиб е?
    -- Уж не знаю, бабушка. Ежели достану -- принесу.
    -- Сыночек, сыночек, -- с внезапным припадком отчаянія вскрикнула старуха, судорожно схватив его за полу шинели. -- Куды-ж нам податься?
    -- Да вот, идите в деревню. Вот там, версты с двѣ, деревня есть. Может, там покормят...
    И осторожно высвободив край шинели из костлявых пальцев старухи, стрѣлок торопливо вышел из сарая.
    Нѣсколько шагов мы шли молча.
    -- Слушай, Закушняк, куда-ж им дѣться, в самом дѣлѣ?
    Стрѣлок повернул ко мнѣ свое искаженное мучительной усмѣшкой лица
    -- Куда? А я знаю? Тут всѣ деревни, почитай, переполнены. Самим ѣсть-то почти ни хрѣна нѣт. Куда-ж кормить? Может, что и дадут, только навряд что.
    -- А чего в тюрьму словно просились?
    -- Да вот, видишь, при ихней жизни им и тюрьма вродѣ дома кажется. Послѣ украинских сел -- все раем будет. Думают -- паек им давать будут... Развѣ-ж они знают, что в тюрьмах дѣется? Да потом, развѣ-ж тюрем да пайков хватит на такую голодную ораву? Эх, да и так всѣ, почитай, можно считать, в тюрьмѣ сидим... А мы вот, видишь, вродѣ как тюремщики. Чортова служба!... 420
    Он со злобой перекинул винтовку через плечо и исчез в дверях станціи.
    К перрону, блестя зеркальными стеклами вагона-ресторана, подходил скорый поѣзд.

    На службѣ Россіи

    По законам административной, ссылки я не имѣл права выѣ<з>жать из Орла. Но работать на желѣзкѣ и не соблазниться возможностью стрѣльнуть в Москву -- было "сверх сил". И изрѣдка я ухитрялся на сутки съѣздить в Москву и повидать там родных и друзей...
    В один из таких, "украденных у ОГПУ", дней, когда я направлялся на Курскій вокзал, меня вывел из задумчивости шум тормазов останавливающейся сбоку машины. Привычная реакція "нелегальнаго" потянула меня нырнуть в калитку. Но не успѣл я затеряться в толпѣ прохожих, как сзади раздался радостный возглас.
    -- Дядя Боб... Куда это вы?
    Я обернулся. Из автомобиля выскочил какой-то моряк и растал<к>ивая толпу, бросился ко мнѣ. Через нѣсколько секунд я был в объятіях Володи.
    -- Ах, чорт, -- восклицал он, сіяя. -- Едва успѣл!... Ну и повезло же мнѣ узнать вас, дядя Боб... Ну, давайте: еще разик обнимемся...
    Володя был в формѣ командира флота, с тремя нашивками. Он немного вырос и окрѣп, но по-прежнему был строен и прям. Его когда-то розовое юношеское лицо теперь пріобрѣло какую-то неопредѣлимую на словах мужественность взрослаго человѣка.
    -- Да вы, Володя, прямо как с картинки сорвались... Красота и четыре граціи...
    Моряк весело ухмыльнулся.
    -- Да вот, из флота во флот переводят. Новую робу выдали... Да пойдем, пойдем в машину... Там тоже встрѣча готова!
    В машинѣ меня ждал новый сюрприз -- за рулем сидѣл Григ.
    -- Тьфу, дьявольщина! Плюнуть некуда -- вездѣ друзья. Как это вы вмѣстѣ очутились? 421
    -- Да тоже случайно. Влѣз в такси, а там, глянь-ко-сь -- за бубликом старый друг...
    -- Ну, а вы-то, Григ, как здѣсь очутились?.. В прошлом году я Боба видѣл -- он говорил, что вы техником гдѣ-то.
    -- Да похоже на это... Я, вот, так себѣ пролетарскій стаж отбываю... Из комсомола меня вытурили... Так я сам себѣ судьбу строю. Отец-то у меня -- кусок интеллигента был... Ну, вот я и хочу года два стажа наѣздить -- тогда, может быть, еще и удастся в ВУЗ влѣзть.
    -- "Дѣти, будьте осторожны в выборѣ своих родителей"! -- хихикнул Володя... -- Теперь папаши -- это не фунт изюму. У студентов даже поют:

    "Дайте мнѣ за два с полтиной
    Папу от станка..."

    Ну, да ничего, мы с Григом сговорились -- я ему рекомендацію дам...

    -- Какую рекомендацію?
    -- Да партійную.
    Я невольно отодвинулся. Володя замѣтил это и весело засмѣялся...
    -- Чорту душу продал?... Так, что ли?... Ну, ну... Ѣдем пока, Григ. Крути на окраинныя мѣста -- потихоньку, чтобы разговаривать можно было бы... Я дядѣ Бобу разскажу кое-что...
    Оказалось, что Володю из училища штурманов мобилизовали во флот. Потом он скорострѣльно прошел курс военно-морского училища, нѣсколько лѣт плавал по морям и теперь получил назначеніе командиром небольшого военнаго корабля.
    Очевидно, на моем лицѣ было написано большое изумленіе, ибо Володя, по-прежнему радостно улыбаясь, обнял меня за плечи рукой.
    -- Что?.. Ссучился45), думаете, старый бѣлый юнкер?.. Ни хрѣна преподобнаго, дядя Боб... Каким был я, таким и остался... А такая уж планида вышла... Пришлось, видите, даже в партію поступить. В обязательном порядкѣ нажали... Ну, и хрѣн с ней... Дѣло не в бумажках... 422

    45 Измѣнил, предал.

    Потом он опять прервал свой разсказ.
    -- Ну, до чего же я все-таки рад, дядя Боб... Как увидѣл вас в этапѣ в Питерѣ -- ну уж, думаю, капут -- не встрѣтить больше дядю Боба живьем... Оля всѣ глазья себѣ проплакала...
    -- А гдѣ она сейчас?
    -- Да в X.46) Мальчишку няньчит.
    -- Погодите, Володя. Все-таки объясните толком, как это вы превратились в члена партіи и командира флота?.. Карьера для бѣлаго юнкера рѣдкая...
    -- Э... Такая уж, думаете, рѣдкая?.. Думаете -- мало таких вот:

    "Эх, яблочко,
    Сверху красное,
    А что Врангель придет --
    Дѣло ясное"...

    Такіе, вот, как я, "редисками" зовутся. Сверху красное, а внутри.. Конечно, дядя Боб, можно на все это и как на измѣну посмотрѣть... Но вы вѣдь сами, небось, знаете, к а к нужно здѣсь, в совѣтской жизни прилаживаться, в н ѣ ш н е, по крайней мѣрѣ... Назовите это -- мимикріей, камуфляжем... А, ей Богу, по моему это простая тактика... Придет время -- мы свое дѣло сдѣлаем... Таких, как я, -- немало... Лучше уж мы будем командные посты занимать, чѣм головой в стѣнку биться... Может быть, цинично это все. Ну, что-ж дѣлать -- большевики научили бороться их же оружіем. С волками жить -- по волчьи выть. Непріятно, грязно это -- а что другое? Теперь, по крайней мѣрѣ, надо умѣть зубы сжимать и выкручиваться... А потом... -- Володя засмѣялся... -- Потом -- вы за меня поручитесь, что я не красная сволочь... Вѣдь правда, дядя Боб?..
    Молчаливый Григ повернулся от своего руля.
    -- Эх, Володя... Смотри -- трудно в грязь не влипнуть. Знаешь, брат, коготок увяз...
    Володя сдѣлался серьезным.

    46 Исторія Володи тщательно закамуфлирована, равно как и всѣх героев этой книги, которые продолжают вести работу и борьбу в Россіи.

    -- Да, конечно, Григ... Если н е ч а я н н о -- коготок 423 увяз. А если человѣк сознательно идет на такую комбинацію -- ему виднѣе, как дѣйствовать, чтобы не увязнуть... Нѣт, брат, ты, может быть, думаешь -- шкурник я? Ну, что-ж тебѣ сказать?.. Другого пути я не нашел, чтобы ближе к своему посту стоять... Конечно, потом "полит-каторжане", вот, вродѣ дяди Боба будут дѣйствовать. Но и теперь в аппаратѣ своих людей тоже, ох, как имѣть не мѣшает!.. А насчет парт-билета, -- ей Богу, предразсудок... Ты вѣдь тоже комсомольцем был? Ну и что, убыло тебя, что ли?
    Григ сумрачно отвернулся и помолчал нѣсколько секунд.
    -- Да не без того...
    -- Что, что? Убыло? -- с недоумѣніем переспросил Володя. -- А что именно?
    -- Душу замарал, -- глухо прозвучал отвѣт шоффера...
    -- Ну, что-ж, -- тряхнул головой моряк. -- Прямых путей нам, брат, не давно. Погибнуть -- это каждый дурак может... Нѣт, ты, вот, сукин сын (я это не про тебя, Григ) -- ты, вот, сукин сын, говорю, в э т о й жизни выкрутись, да всякое оружіе используй, без всякаго там идіотскаго открытаго забрала. В совѣтской политикѣ рыцарям, брат, жизни нѣт... Умереть, да быть разстрѣлянным -- это, брат, не трудно. Было бы за что! За пустяк -- это всякій дурак умрет... Нѣт, сукин сын, ты, вот, живым останься, выиграй л ю б ы м и  с р е д с т в а м и... Потому что в борьбѣ за Россію -- всѣ средства хороши. А пятна души, Бог даст, потом, уже в Россіи, сотрем... Надо умѣть драться... А умирать -- что-ж? Этим теперь никого не удивишь... Как это говорил Маяковскій:

    "В наше время умереть не трудно.
    Сдѣлать жизнь -- значительно труднѣй..."

    Вот я и дѣлаю, как умѣю... Если спросить ум -- так грязно все это... Но совѣсть -- повѣрьте, дядя Боб, слову стараго друга -- совѣсть у меня, ей Богу, спокойна. Потому что в борьбѣ за Россію все это зачтется, как нужное... Может быть, к шпіонам отношеніе бывает и презрительное, а без них никакая война не ведется. А мы в совѣтской Россіи многое пересмотрѣли. И теперешним шпіонам, вот, вродѣ меня, на службѣ врага никто 424 потом не бросит слова обвиненія. На службѣ Россіи всякая должность почетна...

    Побѣг No. 2

    Прошел цѣлый год в подготовкѣ к новому побѣгу, но невидимо для нас око ОГПУ уже слѣдило за нами...
    И вот, 8 августа 1933 года, ночью в вагонѣ поѣзда, несшем нас по Кареліи, я проснулся от какого-то прикосновенія. Кто-то держал меня за руки и обшаривал карманы, гдѣ у меня лежал револьвер.
    "Воры!" -- мелькнуло у меня в сознаніи, я рванул чью-то руку. Послышался хруст кости, стон, но в этот момент в лицо мнѣ вспыхнуло нѣсколько электрических лампочек, и черныя револьверныя дула показались перед глазами.
    -- Не рвитесь, товарищ! Вы арестованы. Протяните руки!
    Борьба была безцѣльна. Рѣзко щелкнула сталь наручников.
    Весь вагон был в движеніи. Старики, рабочіе, инженеры, военные, всѣ они стояли с револьверами в руках и радовались удачно проведенной операціи. Как оказалось впослѣдствіи, для нашего ареста было мобилизовано 36 чекистов, переодѣтых в самые разнообразные костюмы... На каждаго из нас приходилось по 7 человѣк, вооруженных и привыкших не стѣсняться перед кровью и выстрѣлами...
    Операція была, что и говорить, проведена чисто...

    Одиночка

    Опять тюрьма... Каменная одиночная клѣтка в Ленинградѣ. Мокрыя, заплеснѣвѣлыя стѣны. Мѣшок с соломой на желѣзной койкѣ... 6 шагов в длину, 3 -- в ширину. Маленькое с толстыми брусьями окно вверху. Полутьма и тишина...
    Утром звякает затвор форточки и просовывается рука надзирателя с 400 граммами чернаго хлѣба. В 12 часов миска супа и в 6 часов маленькая порція каши... 425
    Ни книг, ни газет, ни писем, ни прогулок... Заживо замурованный...
    На первом же допросѣ мнѣ предъявили обвиненія:
    1. Организація контр-революціоннаго сообщничества,
    2. Агитація против совѣтской власти,
    3. Шпіонаж в пользу "буржуазіи" и
    4. Содѣйствіе побѣгу за-границу...
    По каждому из первых трех обвинений полагалась мѣра наказанія, "вплоть до разстрѣла"...
    Да, не ждал я, что на этот раз останусь жив...
    Прошло 4 мѣсяца ожиданія смерти... И вот, как-то утром мнѣ принесли приговор -- 8 лѣт заключенія в концлагерь...
    Хотя по точному смыслу совѣтских законов за попытку побѣга за-границу, в чем единственно я был, дѣйствительно, виновен, в тѣ времена полагалось заключеніе до 2 лѣт, -- волна радости залила мое сердце. Жив!.. Это самое главное!.. А дальше?.. Дальше мы увидим!.. Есть еще порох в пороховницах...
    Через нѣсколько дней в пересыльной тюрьмѣ я встрѣтился с братом и племянником. Брату тоже дали 8 лѣт, а 14-лѣтнему юношѣ, Юрѣ -- 2 года.
    В первую же минуту, когда мы остались одни в камерѣ и чуть остыла радость встрѣчи, послѣ миновавшей угрозы смерти, -- было вынесено рѣшеніе:
    "Что бы ни случилось с каждым из нас, куда бы нас ни бросила судьба -- в концѣ іюля бѣжать опять во что бы то ни стало"...

    Б ѣ ж а т ь!.. Легко это рѣшить, а каково выполнить?.. Куда нас пошлют? Может быть, за Урал, на сѣвер Сибири, откуда до границ тысячи километров...
    Впереди была мрачная неизвѣстность... Казалось, хуже трудно было бы чему-нибудь случиться...
    Но судьба улыбнулась нам... В серединѣ января 1934 года громадный этапный эшелон был направлен в сторону Урала. Но в этот період не хватило рабочей силы в Кареліи для постройки новой гидро-станціи на рѣкѣ Свирь, ибо тифозныя эпидеміи свели в могилу много 426 тысяч заключенных... И вот, наш эшелон был брошен в Карелію...
    И мы очутились в концлагерѣ, в тѣх мѣстах, откуда уже 2 раза пытались бѣжать...
    И несмотря на жгучій мороз и ледяной вѣтер, когда нас выгрузили, нам было тепло, и мы смѣялись...
    Смѣлость, бодрость, силы и рѣшительность еще не были смяты... Неужели, чорт побери, в третій раз не удастся бѣжать?..

    Лагерь

    Я не буду подробно описывать совѣтскій концлагерь. Надѣюсь, что большинство моих читателей прочли книгу брата -- "Россія в концлагерѣ"... В ней и моя личная лагерная исторія...
    Приговор в в о с е м ь лѣт заключенія казался всѣм нам шуткой. Все равно, так или иначе, мы этого срока не высидѣли бы. Принятое рѣшеніе нужно было провести в жизнь во что бы то ни стало...
    И всѣ душевныя силы нас троих -- брата, племянника и мои -- были устремлены в одну точку -- на подготовку к побѣгу... Все остальное -- прочное устройство в лагерѣ, связь с друзьями и родными, перспективы отдаленнаго будущаго -- отошло на задній план. Нужно было быть готовыми к 28 іюля -- дню нашего побѣга. Этот день должен бы стать переломным в нашей жизни... Или -- или...
    Каждый день мы узнавали, путем всяческих дипломатических ухищреній, новыя свѣдѣнія о расположеніи охранных постов кругом лагеря, о деревнях, лѣсах, болотах, дорогах, охранѣ границ, способах погони и пр. и пр. Мы настойчиво анализировали причины неудачи первых двух побѣгов и старались предусмотрѣть всѣ мелочи третьяго, ибо он д о л ж е н  б ы л  б ы т ь  у д а ч н ы м.

    Был конец марта. До побѣга оставалось около 4 мѣсяцев. Мы кое-как устроились. Брат и Юра работали в УРЧ (Учетно-распредѣлительная часть лагеря), а я был завѣдующим амбулаторіей. Мы радовались, что есть 427 шансы удержаться вмѣстѣ до момента побѣга и расчитывали, что в намѣченный день "три мушкетера" (как звали нас в лагерѣ) спаянной группой рванутся вмѣстѣ к новому міру...
    Но... "человѣк предполагает, а ГПУ располагает..." Никому из нас не суждено было бѣжать из Подпорожья -- маленькаго села на берегу рѣки Свирь.
    В один из хмурых, темных вечеров в барак быстро вошел брат и озабоченно сказал:
    -- Плохія новости... Телеграмма получена из Медгоры... Меня и Юру переводят на сѣвер...
    -- А меня?
    -- Да ты вѣдь тут к санитарному городку пришит. Незамѣнимый... Про тебя ничего нѣт... Чорт возьми... Неужели нас разлучат? Пойду еще в Управленіе -- попробую там поднажать... А как ты себя чувствуешь?
    -- Да так -- согласно всѣм законам приступа. Жар за сорок, но неожиданнаго ничего. Хины все равно нѣт...
    -- Ладно, Бобби. Твое дѣло теперь срочно выздоравливать. А я пойду нажимать...
    Я лежал в припадкѣ своей старой хронической маляріи -- дара кавказских путешествій. Кровь горячими волнами пульсировала в артеріях, голова гудѣла от жара, а сердце сжималось от боли и безпомощности.
    Неужели нас разлучат?..
    В баракѣ было темно и душно. Далеко в углу горѣла небольшая керосиновая лампочка, и около нея, у гудящей печки сидѣло нѣсколько темных фигур.
    Я метался на своей койкѣ, и в памяти вставали картины прошлаго. Сколько раз уже мнѣ приходилось разставаться с братом, самым родным и близким мнѣ человѣком, и разставаться без всякой увѣренности, что еще доведется увидѣться на этом свѣтѣ...
    -- Вот, Петербург. 1917 год. Революція. Я, молодой студент, уѣзжаю на юг в отпуск "во всѣ города и селенія Россійской Имперіи", как значилось в отпускном билетѣ, а уже чувствуется, что вся страна -- в лихорадкѣ. И даже наше прощанье на вокзалѣ проходит под аккомпанимент отдаленных выстрѣлов...
    -- Кіев. 1919 год. Гражданская война. Я прорвался к брату в гости из Ростова только на нѣсколько дней. 428 На Кубани остался старик отец и работа на газетном и молодежном посту. И я закидываю винтовку за плечо и опять ныряю в водоворот событій.
    -- Маленькій украинскій городок Ананьев. 1921 год. Случай или чудо помогли нам найти друг друга послѣ взрывов гражданской войны. Средній брат погиб, и мы особенно сильно чувствуем себя связанными общей судьбой. Но по телеграммѣ Крыма меня арестовывают за скаутскую работу и увозят под конвоем. И опять я махаю шапкой на прощанье и силюсь весело улыбнуться...
    -- Одесса. 1923. Послѣ ряда арестов и года тюрьмы я уѣзжаю в Севастополь. Пароход медленно отходит от пристани, и в толпѣ провожающих массивной глыбой видны плечи дяди Вани...
    -- Москва. 1926. Туманное утро. Чекистски автомобиль увозит меня, арестованнаго, на Лубянку, страшную Лубянку... У ворот дома стоит Ирина и Ваня. До свиданья!..
    А, может быть, и прощайте?..
    -- Еще через пять мѣсяцев. Лицо брата прильнуло к рѣшеткѣ Бутырской тюрьмы. Это прощанье перед Соловками... Впереди пять лѣт разлуки. Пять лѣт совѣтской каторги...
    -- Двор Ленинградской тюрьмы. 1933. Мы всѣ арестованы при второй попыткѣ побѣга из СССР. Шансов на жизнь почти нѣт... Особенно для меня, соловчанина и бѣглаго ссыльнаго... Мы молча обнимаемся. Развѣ нужны слова в такія тяжелыя минуты?..
    И теперь вот опять...

       Познай самого себя, но познав... не впадай в уныніе...

    Послѣ безсонной ночи забрезжило сѣверное утро. У дверей барака появляется конвой.
    -- Эй, Солоневич... Юрій и Иван... Выходи!..
    Послѣдній поцѣлуй, суровый и короткій. Крѣпкое рукопожатіе.
    Мы молчим... Не хочется, чтобы дрогнувшій голос 429 выдал волненіе. И без того на сердцѣ так тяжело... Впереди -- побѣг, в котором шансы на успѣх так малы... А неудача -- смерть... Увидимся ли когда-нибудь? Неужели этот поцѣлуй был д ѣ й с т в и т е л ь н о послѣдним?.. Да, что и говорить, нам и помолчать есть о чем...
    Послѣдній взгляд, и фигура брата скрывается в дверях.
    Я заворачиваю голову в одѣяло, и мучительныя рыданія сотрясают мое тѣло. Горячія слезы не облегчают, а жгут... Онѣ так мучительны для мужской гордости и выдержки. И одна за другой онѣ ползут и ползут по щекам, как расплавленный свинец. Зубы судорожно сжимаются в тщетном стремленіи удержать их, и от этого усилія вздрагивает грудь... Неужели я сломан?..
    Боже мой! Боже мой!.. Когда же конец всему этому?..

    День врача в концлагерѣ47)

    Лѣто 1934 года я провел в небольшом лагерном пунктѣ в г. Лодейное Поле на рѣкѣ Свирь в должности начальника санитарной части.
    Там мнѣ в теченіе нѣскольких мѣсяцев пришлось наблюдать картины оборотной стороны лагеря. Из таких картин я составил очерк-мозаику типичнаго дня врача в лагерѣ, подобрав для нея не наиболѣе жуткіе, а просто наиболѣе характерные эпизоды.
    Многіе читатели сочтут этот очерк трагической утрировкой. Я знаю это. Уже два иностранных журнала отказались помѣстить его, откровенно признавшись, что они не вѣрят в правдивость написаннаго. Да, конечно, этому трудно вѣрить. Только тому, кто сам соприкасался с такой жизнью, мнѣ не нужно доказывать, что, к сожалѣнію, это правда. И таких "дней" в разные годы и в разных лагерях я провел не одну сотню.

    Судьба мальчугана

    Ранним утром меня будит стук в дверь. В открывшуюся щель просовывается голова санитара:

    47 Отрывки. См. "Голос Россіи" No. 10-13.

    430

    -- Так что, товарищ доктор, вас в амбулаторію вызывають. Привели кого-то-сь -- сами не справляются...
    Через нѣсколько минут я вышел из лазарета -- низкаго деревяннаго домика, расположеннаго на скалах, у излучины большой рѣки.
    Сѣверная ночь давно уже смѣнилась полным свѣта утром, и из низкой пелены тумана были видны десятки низких деревянных бараков нашего лагернаго пункта. За крышами бараков, прямо из тумана какими-то призраками вставали деревянныя вышки между двумя рядами проволочных заборов -- это наблюдательные сторожевые посты с установленными там пулеметами. Вдали, на горкѣ была едва видна полуразрушенная колокольня давно закрытой городской церкви...
    По бревенчатой мостовой, проложенной между скалами и болотами, я направился в амбулаторію. Улицы были еще пустынны. Трех-тысячное населеніе нашего лагеря еще спало...
    В корридорѣ амбулаторіи, согнувшись, сидѣл сонный солдат с винтовкой. В перевязочной фельдшер суетился и хлопотал около какого-то худенькаго оборваннаго мальчика на вид лѣт 14.
    -- Что это у вас, Петр Иваныч, за паника?
    Завѣдующій амбулаторіей, рыжеусый коренастный "кулак", с фельдшерским опытом великой войны, озабоченно качнул головой.
    -- Да скверное дѣло, доктор. Собаки, вишь, порвали мальченку-то...
    Вид у мальчика был дѣйствительно ужасный. Фельдшер уже срѣзал часть его лохмотьев, и худое и грязное тѣло оказалось покрытым запекшейся кровью и рваными ранами. Мѣстами куски кожи и обрывки мышц висѣли какими-то отвратительными клочьями.
    Я вышел в корридор и спросил у солдата, откуда привели мальчика.
    Задремавшій было солдат встряхнул головой. Его веснусчатое лицо было тупо и равнодушно.
    -- А хто е знает... С заставы привели. Бѣгунок -- видать... Приказано послѣ амбулаторіи в изолятор отправить... 431

    СВИРЛАГ ОГПУ
    "___" отдел _____

    ПОСТОЯННЫЙ ПРОПУСК No. <нрзб>
    Пред'явитель сего заключенный Солоневич Борис Лукьянович работающий Начальником санчасти <нрзб> по роду возложенных на него обязанностей пользуется правом свободного хождения в районе Лодейного поля <нрзб> Свирлага ОГПУ в течение круглых суток.
    Д е й с т в и т е л е н по "__" 193_ г.
    (подпись)
    М. П. <печать>
    Срок продлен по "__" 193_ г.
    Подпись
    М. П. <печать>

    П Р А В И Л А
    1. Пропуск пред'являть по первому требованию патрулей и других должностных лиц.
    2. Передача пропуска другому лицу категорически воспрещается.
    Виновные в передаче, а также в пользовании пропуском другого лица привлекаются к ответственности.
    3. Пропуск хранить в порядке, обеспечивающем его сохранность в продолжении года.
    4. При утере пропуска немедленно заявить в обще-адм. отдел или обще-админ. часть отделения.
    Зак. 437-3000

    Мой пропуск Свирьлага ОГПУ 432

    -- А давно его привели к вам?
    -- Да не... Вчерась днем....
    -- Почему же вы раньше не привели его сюда?
    -- А я не знаю, товарищ доктор... Приказа не было... Мое дѣло -- сторона...
    В перевязочной Петр Ивановыч уже раздѣл мальчика и уложил на стол. Тонкія, как спички, ноги и руки бѣглеца дрожали, как в лихорадкѣ, мелкой нервной дрожью, а из горла вырывались стоны, вперемежку с судорожными вздохами. За неимѣніем других возбуждающих средств Петр Иваныч налил стаканчик водки, которую мальчик выпил с жадностью, лязгая зубами по краю стакана.
    -- И что это тебѣ, дурила-мученик, вздумалось бѣжать из лагеря? -- с ворчливой ласковостью спросил фельдшер.
    Паренек с какой-то озлобленностью взглянул на него.
    -- А что-ж?.. Так и сдыхать по маленькой? -- хрипло отвѣтил он. -- На баланах что-ль надрываться?.. Все едино подыхать...
    -- А куда-ж ты бѣжать хотѣл?
    -- Извѣстно куда -- в Питер...
    -- Родные там что ли?
    Мальчик опять озлобленно сморщился.
    -- Давно с голоду сдохли мои родные... В Питерѣ -- наша бражка -- урки... Да хлѣба, вот, не хватило... В хуторок и пришлось сунуться...
    Голос мальчика стал судорожно прерываться.
    -- И поймали значит?
    -- Не... Охранники бы не догнали... А от собак энтих развѣ убѣгишь... Чисто людоѣды?..
    Голос мальчика слабѣл все больше. Петр Иваныч многозначительно посмотрѣл на меня.
    -- Температура... С этой рукой -- табак дѣдо. Навидался я, слава Богу, за войну-то на порванное тѣло. Тут без ампутаціи не обойтись...
    Я направился в III часть48). Дежурный сотрудник сонным голосом ругался с кѣм-то по телефону. При моем 433 появленіи он повѣсил трубку и кивнул мнѣ головой. Я сообщил ему о мальчикѣ и необходимости операціи.

    48 ГПУ внутри лагеря.

    -- А-а... Бѣгунок этот... Знаю, знаю... Что-ж -- рѣжьте, ежели надо...
    -- Да у нас ни операціонной нѣт, ни инструментов. Надо в центральный лазарет направить...
    -- Ишь чего... -- недовольно пробурчал, чекист. -- У нас распоряженіе: в изолятор, а не в лазарет...
    -- Развѣ раненому мѣсто в изоляторѣ?
    -- А про то начальству лучше знать...
    -- Может быть, его можно хотя бы в наш лазарет положить?
    Невыспавшійся чекист нахмурился.
    -- Что это вам, доктор, по сто раз повторять: приказано в изолятор, как бѣгунка. Сдохнет -- туда ему и дорога.. Пускай в другой раз не бѣгит... И другим неповадно будет...
    -- Но в изоляторѣ для него -- вѣрная смерть.
    -- Ну и хрѣн с ним... Сокровище тоже нашлось! Хорошо еще, что охрана его сюда живым довела... Сколько таких, вот, сокровищ по лѣсам гніет. Бросьте вы, доктор, зря волноваться. Сказано -- в изолятор и точка... А что дальше -- не ваше дѣло...
    Я сжал зубы и вышел. В амбулаторіи Петр Иваныч уже согрѣл воды, и мы оба перед перевязкой стали мыть руки песком (мыла не было) и обтирать их сулемовым раствором. Я молчал, и фельдшер с безпокойством наблюдал за мной.
    -- Так куда его? -- тихо спросил он, наконец
    Оригинал закона о наказаніях для несовершеннолетних.

    -- В изолятор, -- коротко отвѣтил я и отвернулся. Старый, видавшій виды, фельдшер только вздохнул. Как-то чувствовалось, что к этому мальчику он отнесся с большой любовью. Я знал, что семья Петра Иваныча погибла от голода, в деревнѣ и только сынишка лѣт восьми сумѣл как-то пробраться к отцу и теперь жил у него в лагерном баракѣ, питаясь подачками... Лагерная администрація могла в любой момент придраться и выгнать мальчика из лагеря, и тогда ему оставалась только та дорога безпризорника и вора, которая привела на наш 434 перевязочный стол этого израненнаго собаками бѣглеца.
    Мы стали осматривать и перевязывать мальчика. Он застонал от боли.
    -- У нас там, кажется, еще хлор-этил оставался, Петр Иваныч?
    Нахмуренное лицо фельдшера как-то болѣзненно передернулось.
    -- Двѣ ампулы еще есть... -- он помолчал и потом, как бы через силу, добавил: -- только не стоило бы тратить, Борис Лукьянович... Ежели в изолятор, все равно exitus laetalis49). Может, кому другому нужнѣе будет...
    Я посмотрѣл фельдшеру в глаза и понял, какой мучительной для него была сказанная фраза. Но для него этот мальчик, сейчас стонущій на перевязочном столѣ, был у ж е  м е р т в ы м человѣком. И для м е р т в е ц а он не хотѣл тратить послѣдних капель болеутоляющих средств, которыя могли понадобиться, чтобы с п а с т и другого человѣка.
    Со сжавшимся сердцем я молча отвернулся и стал вынимать из карболоваго раствора бѣлую нитку, купленную в городской лавочкѣ. Этой ниткой мы сшивали раны.
    -- Тут у нас, доктор, есть еще спирта малость, -- прервал молчаніе Петр Иваныч. -- Я разведу его -- пусть выпьет паренек -- все легче будет. А замѣсто его рвани -- халат ему наш дадим... Потом как-нибудь в расход спишем... Все равно уж... 435

    49 Смертный исход.

    Через полчаса забинтованный мальчик под конвоем солдата, шатаясь, вышел из двери амбулаторіи. Петр Иваныч не отрываясь смотрѣл на его маленькую фигурку и молчал. Потом, не глядя на меня, он, махнув рукой, сказал только одно слово: "Эх!" -- и, понурившись, стал собирать инструменты...

    "Тихая смерть"

    В канцеляріи Санитарной Части меня уже ждала очередная пачка бланков -- "актов о смерти", в которых с уже готовыми подписями администраціи и охраны повѣствовалось, что такой-то, имя рек, умер такого-то числа внѣ ограды лагеря от такой-то болѣзни... Строчки для названія болѣзни были пусты так же, как мѣсто для подписи врача.
    И, тяжело вздохнув, я стал писать названія первых пришедших на ум серьезных болѣзней...
    Вот карточка какого-то Курганова. Родился в 1869 году. Старик совсѣм.
    Ну, ему ulcus ventriculi.
    Дальше, дальше... Вот двѣ карточки с годами рожденія 1919 и 1920... Вот они: "счастливые вздохи Октября"... "Цвѣты земли"... Совсѣм дѣти...
    И я пишу: Tbc pulmonum?.. Pneumonia cruposa...
    Не все ли равно, что я напишу... Вѣдь всѣ эти люди разстрѣляны по новому методу... Всѣ эти 18 человѣк прибыли в лагерь, может быть, даже радуясь малому сроку заключенія -- 2-3 года... Совсѣм пустяки! Писали бодрыя письма родным. Надѣялись на амнистіи... И не знали, что в каком-то секретном спискѣ против их фамилій стоит "птичка", приказывающая администраціи лагеря "вывести в расход тихим разстрѣлом".
    И вот, гдѣ-нибудь в лѣсу, в глухом уголкѣ стукнул выстрѣл, а мнѣ, врачу-заключенному, подают "акт о смерти от болѣзни".
    Тихо и просто. И на волѣ нѣт волненій родных, и карательная политика ОГПУ удовлетворена. Родные могут даже получить копію этого "акта о смерти ". Ну, что-ж. Жил человѣк и умер от такой-то болѣзни. Судьба...
    Сколько таких вот людей, погибших от "тихаго разстрѣла", гніют в лѣсах и трясинах "королевства ОГПУ"! 436

    Пополненіе

    На дорогѣ, перед воротами лагеря стоит нестройная волнующаяся толпа -- человѣк на глаз 400 -- это новое пополненіе, только что прибывшее из Ленинградской тюрьмы.
    У ворот установлен столик. Каждаго вызывают по фамиліи, и он медленно проходит в ворота лагеря. Скольким из них суждено выйти из этих ворот на волю?
    Толпу окружают вооруженные солдаты. Вездѣ мрачныя, утомленная лица, согнувшіяся фигуры, котомки, мѣшки, узлы...
    Привычным взглядом я ищу среди вновь прибывших интеллигентных людей. Они как-то особенно придавлены окружающим и особенно чутко реагируют на ободряющія слова. Большинство новичков -- крестьяне, с покорной робостью подчиняющіеся грубым окрикам охраны. Бывших чекистов легко узнать по оттѣнку беззаботности и наглости в поведеніи. Они здѣсь "свои люди" и через нѣсколько дней превратятся в "начальство"... Уголовники, воры, безпризорники -- оборванные, посинѣвшіе -- мрачны, угрюмы, озлоблены. Тяжелая ругань и ссоры волнами прокатываются по их рядам. Небольшой кучкой сзади стоит группа в 30-35 женщин.
    Я прохожу по рядам и отвожу в сторону больных с рѣзко выраженной температурой. Эти пойдут в лазарет. Группа назначается для осмотра в амбулаторію.
    В пріемочном актѣ (лагерь принимает новых заключенных по спеціальному акту) я должен, в числѣ других пунктов, заполнить и такой -- "процент вшивости". Этот осмотр производится до крайности просто: я с фельдшерами осматриваем воротники 2-3 десятков заключенных и, в зависимости от "добротности" и количества найденнаго "населенія", я заполняю требуемую графу. Обычно этот процент равен 30-40.
    Проходя по рядам, я внезапно слышу возглас:
    -- Борис Лукьянович! Не узнаете?
    Из толпы мнѣ улыбается обросшее давно небритой щетиной, худое лицо какого-то низенькаго молодого человѣка. Паренек радостно осклабился и, видимо, хочет выйти из рядов. Но я с равнодушным лицом прохожу, хотя 437 сердце у меня дрогнуло. Я помню этого паренька, моего стараго одесскаго пріятеля, с которым лѣт 11 тому назад мы вмѣстѣ сидѣли в подвалѣ ЧК, а потом встрѣчали день св. Георгія под Севастополем.
    -- "Гора с горой не сходится", а вот мы, совѣтскіе человѣки, встрѣтились в концлагерѣ.
    Через нѣсколько минут я опять прохожу мимо. Удивленное, встревоженное и огорченное лицо Кости оборачивается в мою сторону.
    -- Больных, товарищи, еще нѣт среди вас? -- громко спрашиваю я. -- Кто-то из безпризорников начинает скулить. Я провѣряю его пульс и затѣм, как-будто случайно оглядываю Костю.
    -- А у вас, молодой человѣк, почему такой вид? А ну, идите-ка сюда. Э-ге-ге! Да у вас температура. Выйдите-ка в сторону.
    Костя начинает понимать мой многозначительный взгляд и молча подчиняется.
    -- Петр Иванович, -- обращаюсь я к фельдшеру, -- запишите-ка этого в карантинное отдѣленіе: подозрѣніе на тиф.
    -- Как ваша фамилія?
    -- Рѣпко Константин.
    -- Ну вот, станьте в ту вот группу...

    Горькая безпомощность

    К вечеру в кабинет санчасти приходят люди, просящіе помощи.
    Вот еще один -- худой и высокій юноша, с рѣзкими чертами напряженнаго лица, пятнами нездороваго румянца на щеках и впалой грудью, Не нужно даже перкуссіи, чтобы опредѣлить у него туберкулез легких.
    -- Посылок от родных вы не получаете?
    -- Нѣт, -- коротко и сухо отвѣчает юноша.
    -- Та-а-ак. А гдѣ работаете?
    -- На кузницѣ... Я студент-технолог был раньше.
    -- А на долго сюда?
    -- 10.
    -- А какая статья? 438
    -- 58, 8 (террор).
    Становится ясным не только медицинскій діагноз, но и біологическій и политическій прогноз. С его легкими, статьей и приговором, без достаточнаго питанія и с перспективой многих лѣт среди болот сѣвера на лагерных работах -- долго не прожить... ОГПУ и его лагеря особенно сурово относятся к совѣтской молодежи, ушедшей в террор...
    -- Вот что, товарищ... Я временно могу освободить вас от работ. Но лѣчить и вылѣчить вас у нас нечѣм... Неужели никто с воли не может помочь вам посылками?
    -- Что вы, доктор, все каркаете "воля, воля", -- грубо обрывает юноша. -- Было бы кому -- давно прислали бы... Ну, а что-ж мнѣ п о с л ѣ вашего отдыха дѣлать?
    -- Если не сможете работать -- придется в инвалиды вас записать...
    Худое лицо юноши передернулось болѣзненной гримасой.
    -- Ах, в и<н>валиды?... А потом в лѣс на покой?... Понимаю...
    -- Я вам рыбьяго жиру выпишу... Пока есть...
    -- Ах, п о к а  е с т ь?... А потом?... Вы бы уж, доктор, не валяли дурака и сказали бы прямо -- аминь человѣку... Честнѣе было бы...
    -- Почему же? -- мягко отвѣчаю я... -- Как нибудь устроитесь с питаніем... На болѣе легкую работу станете...
    Юноша как-то злорадно смѣется и пальцы его сжимаются в кулаки.
    -- Ах, "как-нибудь"... -- каким-то свистящим шепотом повторяет он и потом яростно вскрикивает: -- Будьте вы прокляты... вы всѣ!.. -- и, хлопнув дверью, выбѣгает из кабинета..
    Я остаюсь один, подавленный безвыходностью судьбы этого юноши и яростью его вспышки.. Проходит нѣсколько молчаливых секунд, и в двери стучит слѣдующій. Еще одна капля человѣческаго горя сейчас пройдет перед моими глазами... И я безпомощен перед этим каскадом боли и горя людского, ибо я сам только пѣшка в этой окружающей нас стихіи жестокости и бездушія... 439
    У меня, как Начальника Санитарной части, есть право держать 30 человѣк в теченіе мѣсяца на пониженной нормѣ труда. Вот этих нѣскольких человѣк я могу зачислить во временную команду слабосильных... Ну, а что с ними будет дальше? А что с тѣми, что еще ждут очереди в корридорѣ? Может быть, не всѣ они знают, что я ничѣм не могу им помочь, что я тоже винтик бездушной машины, что я обязан поставить им в формулярѣ роковое слово "инвалид"...
    И через нѣсколько дней придет конвой и поведет их в какой-нибудь инвалидный пункт, втиснутый гдѣ-нибудь в самой глуши, между болотами...
    Хорошо еще, если им там помогут и пришлют денег или продовольствія. А если нѣкому прислать? Долго ли проживут они в этих инвалидных пунктах? И вот, каждый день стоят люди в корридорах, думая, что медицинскій осмотр облегчит их положеніе. И десятки людей смотрят в мои глаза.
    Но развѣ я могу им сказать, что совѣтскій концентраціонный лагерь безпощаден к тѣм, кого он использовал и из кого он выжал всѣ силы. Что я не могу спасти всѣх, что я могу немного помочь только единицам...
    Но выбирать эти единицы из сотен одинаково несчастных -- развѣ это легко?...

    Непокорная молодежь

    В маленькой карантинной палатѣ лежит в одиночествѣ и, видимо, наслаждается отдыхом Костя. Он уже побрился присланной мною бритвой и читает какую-то книгу. По выраженію его лица замѣтно, что для него этот отдых давно небывалое явленіе.
    Он немного настороженно встрѣчает меня, но на этот раз я крѣпко обнимаю его, и он отвѣчает таким же сердечным поцѣлуем.
    -- Ну, и напугали же вы меня, дядя Боб... Прямо в холодный пот вогнали... Я уж только потом понял...
    -- Да дѣло ясное... Без блата ни до порога, а с блатом хоть за море... А при всѣх блат нельзя показывать. . Надо осторожно... Тут шпіонов кругом полно... Вот полежите здѣсь денька два-три, а потом увидим... А то 440 завтра, может быть, погнали бы вас в лѣс... Ну, разскажите прежде всего -- на сколько?
    -- Красненькая... (10 лѣт).
    -- Ого, а за что? Костя морщится.
    -- Статья плохая -- 58, 8.
    -- Ишь ты... Совсѣм серьезно... А на кого же вы террор наводили?
    Костя не поддерживает моего шутливаго тона.
    -- Серьезное дѣло было... Сталина пристрѣлить хотѣли... На первомайском парадѣ с крыши ГУМ'а. Да засыпались... Человѣк 50 в расход пошло...
    -- Здорово... А много вас всего было?
    -- Да ребят полтораста...
    -- А каких ребят?
    -- Да все комсомольцы... Эх, не удалось, чорт побери... Ну да ничего: не мы, так другіе...
    В голосѣ юноши досада, как будто разговор идет о проигрышѣ спорт-состязанія.
    -- Что это у вас такой зуб против Сталина.
    -- Тут, Борис Лукьянович -- не зуб, а хуже. Вам-то что -- вы-то ему сразу не вѣрили... А мы -- комсомольцы -- сколько мы своих сил и жизней в пятилѣтку вложили... вѣрили, дураки, что потом рай соціалистическій настанет... Ну, а нас на раскулачиваніе погнали. Не дай Бог никому видѣть то, что мы видали. Сколько народу погибло... Нашего русскаго народа. И вѣдь какого! Кулаки эти -- лучшіе крестьяне... Эх... "Весь изъян на крестьян"... Вѣрно, их и здѣсь много?
    -- Процентов до 70. Мало кто из них здѣсь, вот, в центральных пунктах пристроился. Большинс<т>во -- лѣтом на торфѣ, весной на -- сплавѣ, а зимой -- на лѣсозаготовках...
    -- Ну, а всего-то здѣсь много народа?
    -- Не мало, что и говорить... Когда я в Соловках в 1928 году сидѣл, по всей Кареліи вмѣстѣ с Соловками тысяч до 18 было заключенных.
    -- Ну, а теперь?
    -- Теперь -- в ББК что-то 285.000, да у нас в Свирьлагѣ, кажется 75.000... Я как-то с братом подсчитывали 441 -- он в УРЧ работал -- всего по лагерям сидит никак не меньше пяти милліонов человѣк...
    Костя покачал головой.
    -- Да... Экспериментик, что и говорить!...
    -- А вы в него еще вѣрите, Костя?
    -- Вѣрил бы -- не здѣсь бы был!
    -- Ну, тут окончательно вышибутся остатки и<л>люзій. Для этого лагерь лучшая школа.
    Лицо Кости сморщилось, как от зубной боли. На его обычно привѣтливом и веселом лицѣ появились морщины какой-то злобы и мстительности.
    -- Не во мнѣ дѣло... Что -- я? Песчинка! Теперь массы говорят и рѣшают. Вот, жену у меня разстрѣляли по этому же дѣлу -- патроны из казармы крала... Но это все личное... Дѣло даже не в том, что, вот, Сталин н а с обманул... Мы не за свою обманутую исковерканную жизнь мстим... За всю страну, за Россію, которую он кровью залил, за концлагерь, за голод, за рабство. Вот это мы не простим. Вот, попомните меня -- своей смертью Сталин не умрет...
    Голос Кости звучал твердо и жестоко.

    Выход

    Поздно вечером прибѣгает курьер III части:
    -- Т. Начальник... Так что срочно просят придти в 17-ый барак... Что-сь случилось...
    Подхватываю походную аптечку и бѣгу. В баракѣ -- полная тьма. Всѣ керосиновыя лампочки перенесены в комнату администраціи, гдѣ толпятся люди в военной формѣ.
    -- Ага, вот и вы, доктор, -- встрѣчает меня уполномоченный III части. -- Осмотрите вот этого... "бывшаго" человѣка... И главное -- с а м или н е  с а м?..
    На лежанкѣ странно вытянулось тѣло с повернутой на бок головой. На шеѣ трупа видна сине-багровая полоса от веревки. Относительно смерти сомнѣній никаких.
    -- Давно сняли?
    -- Да нѣт... С полчаса... Рабочій за барак случайно вышел -- видит: висит кто-то... Он крик и поднял... 442
    Я поднес лампу к судорожно перекосившемуся лицу и невольно вздрогнул: эта гримаса отчаянія и злобы сразу напомнила мнѣ того студента, который сегодня был у меня на осмотрѣ. Он нашел, значит, рѣшеніе вопроса, что ему дѣлать...
    Да... "Смерть -- выход из всякаго положенія,
    Но единственное положеніе, из котораго выхода нѣт"...
    -- Слышьте, Солоневич, -- наклоняется ко мнѣ чекист, -- нам главное -- нѣт ли слѣдов, что е г о повѣсили?
    -- Нѣт. Этот, видно, сам...
    -- С чего это он? -- насмѣшливо поднимает брови чекист.
    Я молча пожимаю плечами... По своему, он, этот студент, прав. Наблюдать свое угасаніе и с тоской ждать послѣдних минут, когда легкія будут разрываться от жажды воздуха и жажды жизни... Нѣт уж, лучше сразу... Мрачная, обнаженная арифметика совѣтской дѣйствительности...
    Я понимаю его, как врач, и негодую, как гражданин: почему он, безвременно уходя в иной мір, не захватил с собой кого-нибудь из своих тюремщиков и палачей?...

    Обыкновенная исторія

    Спал я в своей комнаткѣ недолго -- вѣроятно, часа два. Ночью в корридорѣ лазарета раздался шум топочущих ног, и меня вызвал голос взволнованнаго санитара.
    В перевязочной ничком на клеенчатом диванѣ лежал и тяжело всхлипывал человѣк в военной одеждѣ, с окровавленной головой. Из палат достали еще двѣ лампочки, и раненаго перенесли на перевязочный стол.
    Один из заключенных, принесших раненаго, видимо, рабочій мастерских, глухо сказал:
    -- Тут еще, товарищ доктор, евонная шапка... Она там сбоку валялась...
    Измятая фуражка объяснила многое: у нея была сине-зеленая тулья и малиновый околыш -- форма сотрудника ОГПУ. Все событіе сразу приняло политическую 443 окраску. Оно оказалось одним из безчисленных явленій "классовой борьбы", или, правильнѣе выражаясь, борьбы власти с народом, которая ни на минуту не прекращается на великих просторах страны, "достигшей соціализма".
    -- Вы бы лучше, товарищи, подождали, -- сказал я рабочим. -- Вѣроятно, нужно будет показанія дать III части.
    -- Нѣт уж, доктор... Вы уж не серчайте... Мы пойдем. Мы вѣдь не знали, кто там лежит. Темно было. Потому-то и принесли. А ежели-б видали, может, и не подошли: какое наше дѣло?.. А теперь наше дѣло маленькое. Пущай сами ищут, кто и как... Ну, прощевайте, доктор... Пока...
    Я послал санитара с докладом в III часть и при тусклом свѣтѣ керосиновых ламп стал осматривать раненаго. Дѣло оказалось серьезным: затылочная часть черепа была проломлена каким-то тупым предметом, вѣроятно, кирпичем.
    Срѣзав волосы и обрив край раны, я удалил выступившіе осколки костей и, продезинфецировав края раны, стал перевязывать ее.
    В лазарет, совсѣм запыхавшись, вбѣжал чекист.
    -- Что тут у вас, товарищ Солоневич?..
    -- Да не знаю... Вот сейчас закончу -- сами увидите...
    Когда перевязка была закончена, я повернул голову раненаго, бывшаго по-прежнему, без сознанія, и освѣтил его лицо лампой.
    -- Ах, чорт! -- взволнованно воскликнул чекист. -- Да это наш новый уполномоченный... Проскурняк... Только что из Москвы прибыл... Вот, сволочи!.. Как это он к вам попал?
    -- Да вот принесли...
    -- А кто -- не замѣтили?
    -- Нѣт... Не видал... А теперь вот что, товарищ дежурный. Раненаго нужно срочно дославить в центральный лазарет. Тут, в этих условіях, я операцію дѣлать не могу. Идите, срочно вызывайте карету скорой помощи.
    Скоро выяснилось, что карета скорой помощи была поломана. Пытались вызвать пожарный автомобиль, но и он был в ремонтѣ. 444
    -- Вот, дьяволы!.. -- выругался сотрудник III части. -- В легковой машинѣ везти нельзя. Я же понимаю: лежачим нужно... Что же дѣлать-то?
    Сошлись на компромиссѣ -- я отправляю раненаго на санитарной повозкѣ, но только получив об этом оффиціальное распоряженіе. Добился я этого не без труда, но мнѣ нужно было застраховать себя от обвиненія, что я отправил тяжело раненаго, нуждающагося в покоѣ, в обыкновенной повозкѣ... И по много меньшим поводам "пришивали" новое дѣло.
    Минут через 10 к дверям лазарета подъѣхала повозка, на которой санитарная часть привозила больных и отвозила покойников. На повозкѣ сидѣл наш постоянный возница "покойницкій кучер", маленькій полѣсскій мужиченко, Татарук.
    В нашей медицинской работѣ этот Татарук был нѣкими "валеріановыми каплями". Заросшій пеньковой бородищей, какой-то удивительно уютный и мягкій, этот мужичек успокаивающе дѣйствовал на всѣх больных. А в качествѣ санитара для душевно больных он был просто незамѣним и часто дѣлал ненужной примѣненіе смирительной рубашки. Его любовно-мягкое отношеніе к людям, их горю и боли как-то невольно напоминало мнѣ толстовскаго Каратаева.
    Однажды случайно мнѣ удалось подслушать, как он, снимая с покойника казенное бѣлье (в лагерѣ умерших хоронят обнаженными, без гробов, в общей могилѣ), говорил ему вполголоса, с самыми ласковыми интонаціями своего хрипловатаго баска:
    -- Ну что-ж, браток... Такая уж, значится, твоя планида! Оно и вѣрно, браток, всѣ там будем... Ну, ну... Дай руку... Вот так... Вот и поѣдем сейчас, значит, в могилку, на покой... Всѣ под Богом ходим... Кому куда от Бога назначено -- тот туда в назначенный час и пойдет... Ну-ка еще... Вот так...
    И теперь в предразсвѣтном полумракѣ этот неграмотный мужичек, приговоренный к 10 годам за какой-то "шпіонаж" ("был бы человѣк, а статья всегда найдется"!), хлопотливо указывал санитарам, как покойнѣе положить раненаго и, суетясь, хозяйственно подравнивал пучки соломы 445 на своей "каретѣ скорой помощи" в одну (весьма дохлую) лошадиную силу...
    -- Только вы осторожнѣе поѣзжайте, Татарук, -- предупредил я. -- У парня голова ранена... А у ворот к вам из III части человѣк подсядет.
    -- Ну что вы, товарищ начальник, -- обидѣлся мой мужичек. -- Развѣ-ж впервой? Чистых покойничков важивали и то ничего! Довезем, как миленькаго.
    В это время санитар принес из перевязочной смятую фуражку.
    -- На, Татарук, вези и этое барахло. Может, еще сгодится полголовы прикрыть.
    Добродушное лицо Татарука при видѣ фуражки вдруг стало напряженным и серьезным.
    -- Вот оно што? -- протянул он. -- Из гадов, значится?..
    -- А твое дѣло шашнадцатое, -- хмуро оборвал его санитар. -- Твое дѣло довезти куда надо ж и в о г о.
    -- Ж и в о г о ? Понимаю, -- тихо отозвался Татарук каким-то странным, приглушенным тоном, не глядя ни на кого, и задергал вожжами. -- Н-н-но, родимая! вытягай...
    Повозка тихо отъѣхала от лазарета. Санитары ушли.
    Чтобы немного успокоить напряженный нервы, я отошел от дома в сторону разстилавшейся в предразсвѣтном туманѣ рѣки и, вдыхая свѣжій утренній воздух, вглядывался в мирныя розовыя полосы утренней зари, освѣщавшія линію горизонта.
    Внезапно странные тарахтящіе звуки привлекли мое вниманіе. За лазаретом, по длинной бревенчатой дорогѣ, ведущей к лагерным воротам, вскачь неслась повозка. Приподнявшись на сидѣньѣ, Татарук бѣшенно нахлестывал свою клячу, и санитарная повозка, с лежащим в ней без памяти с проломанной головой чекистом, подпрыгивала и билась о бревна...
    Я отвернулся и снова стал смотрѣть на мирную картину просыпающагося утра... Еще полчаса тому назад этот чекист был для меня каким-то абстрактным человѣком, паціентом, раненым. А теперь, по странной противорѣчивости человѣческаго сердца, я почувствовал себя каторжником, находящимся под пятой у этих людей в сине-зеленых фуражках, и понял, ч т о на сердцѣ у маленькаго простого полѣсскаго мужичка с добродушным лицом и мягкими глазами... 446

    Глава VIII

    Драпёж

       "Никто пути пройденнаго
       У нас не отберет"...
    Из пѣсни

    Историческій день -- 28 іюля 1954 года

    Третій раз... Неужели судьба не улыбнется мнѣ и на этот раз?
    И я обводил "послѣдним взглядом" проволочные заборы лагеря, вооруженную охрану, толпы голодных, измученных заключенных, а в головѣ все трепетала и билась мысль:
    -- Неужели и этот побѣг не удастся?
    День проходил, как во снѣ. К побѣгу все было готово, и нужно было ждать вечера. Из самой ограды лагеря я должен был выйти налегкѣ. Всѣ свои запасы для длительнаго похода я хранил в аптечкѣ спортивнаго стадіона, в мѣшечках и пакетах с надписями: "Venena" с черепом и скрещенными костями. А свои запасы я собирал нѣсколько мѣсяцев, урывая от скуднаго пайка, требуя для "медицинскаго анализа" продукты из складовъ и столовых. И для 2-3 недѣль тяжелаго пути у меня было килограмма 4 макарон, кило три сахару, кусок сала и нѣсколько сушеных рыб... Как-нибудь дойду!..

    Первая задача

    Прежде всего нужно было выйти из ограды лагеря так, чтобы не возбудить подозрѣній. Я, как доктор, пользовался нѣкоторыми возможностями покидать лагерь на нѣсколько часов, но для успѣшности побѣга нужно было обезпечить себѣ большую свободу дѣйствій. Нужно было, чтобы меня не начали искать в этот вечер. 447
    КАРТА КАРЕЛІИ
    Прерывистыми линіями намѣчен путь побѣга моего брата из Медвѣжьей Горы (сѣвер Онежскаго озера) и мой -- из Лодейнаго Поля.

    448

    Случай помог этому.
    -- Вам телефонограмма, доктор, -- сказал, догнав меня, санитар, когда я по досчатому мостку через болото шел в амбулаторію.
    Я безпокойно развернулъ листок. Телефонограмма за нѣсколько часов до побѣга не может не безпокоить...
    "Начальнику Санитарной Части, д-ру Солоневичу. Предлагается явиться сегодня к 17 часам на стадіон Динамо. Начальник Административная Отдѣла Скороскоков".
    На душѣ посвѣтлѣло, ибо это вполнѣ совпадало с моими планали.
    Благополучно выйдя из ограды лагеря, я облегченно перевел дух. Первая задача была выполнена. Второй задачей -- было уйти в лѣса, а третьей -- уйти из СССР.
    Ладно!
    "Безумство смѣлых -- вот мудрость жизни".
    Рискнем!

    Мой послѣдний совѣтскій футбольный матч

    На стадіонѣ "Динамо" предматчевая лихорадка. Команда Петрозаводска уже тренировалась на полѣ. Два ряда скамей, окружавших небольшую площадку с громким названіем "стадіон", уже полны зрителями.
    Из своего маленькаго врачебнаго кабинета я слышал взволнованные голоса мѣстных футболистов. Видимо, что-то не клеится, кого-то не хватает.
    Приготовив сумку скорой помощи, я уже собирался выйти на площадку, как неожиданно в корридорѣ раздѣвалки столкнулся с капитаном команды -- он же начальник адмотдѣла мѣстнаго ГПУ. Толстое, откормленное лицо чекиста было встревожено.
    -- Доктор, идите-ка сюда. Только тихонько, чтобы петрозаводцы не услыхали. Тут наш игрок один в дымину пьян. Нельзя-ли что сдѣлать, чтобы он, стервец, очухался?
    На скамейкѣ в раздѣвалкѣ игроков, дѣйствительно, лежал и что-то мычал человѣк в формѣ войск ОГПУ. Когда я наклонился над ним и тронул его за плечо, всклокоченная голова пьянаго качнулась, повела мутными глазами и снова тяжело легла на лавку. 449
    -- Нѣт, товарищ Скороскоков. Ничего тут не выйдет. Чтобы он очухался, кое-что, конечно, можно устроить. Но играть он все равно не сможет. Это категорически. Лучше уж и не трогать. А то он еще скандалов надѣлает.
    -- Вот, сукин сын! И этак подвести всю команду! Посажу я его на недѣльку под арест. Будет знать! Чорт побери... Лучшій бек!
    Через нѣсколько минут из раздѣвалки опять с озабоченным лицом вышел Скороскоков и с таинственным видом поманил меня в кабинет.
    -- Слушайте, доктор, -- взволнованно сказал он тихим голосом, когда мы остались одни. -- Вот какая штукенція. Ребята предлагают, чтобы вы сегодня за нас сыграли.
    -- Я? За "Динамо?"
    -- Ну, да. Игрок вы, кажись, подходящій. Есть ребята, которые вас еще по Питеру и по Москвѣ помнят, вы тогда в сборной флота играли. Так, как -- сыграете? А?
    -- Да я вѣдь заключенный.
    -- Ни хрѣна! Ребята наши не выдадут. А петрозаводцы не знают. Вид у вас знатный. Выручайте, доктор. Не будьте сволочью... Как это говорится: "чѣм чорт не шутит, когда Бог спит". А для нас без хорошаго бека -- зарѣз.
    Волна задора взмыла в моей душѣ. Чорт побери! Дѣйствительно, "если погибать -- так уж с музыкой". Сыграть развѣ, в самом дѣлѣ, в послѣдній разочек перед побѣгом, перед ставкой на смерть или побѣду? Эх, куда ни шло!
    -- Ладно, давайте форму.
    -- Вот это дѣло, -- одобрительно хлопнул меня по плечу капитан. -- Компанейскій вы парень, товарищ Солоневич. Сразу видать -- свой в доску.
    Каково было ему узнать на слѣдующій день, что этот "свой парень" удрал из лагеря сразу же послѣ футбольнаго матча. Иная гримаса, вѣроятно, мелькнула у него на лицѣ, когда он, отдавал приказаніе:
    "Поймать обязательно. В случаѣ сопротивленія -- пристрѣлить, как собаку". 450

    Матч

    "...Футбол -- это такая игра, гдѣ 22 больших, больших дурака гоняют 1 маленькій, маленькій мячик... И всѣ довольны"... (шутка).

    Я не берусь описывать ощущеній футболиста в горячем, серьезном матчѣ. Радостная автоматичность привычных движеній, стремительный темп смѣняющихся впечатлѣній, крайняя психическая сосредоточенность, напряженіе всѣх мышц и нервов, біенье жизни и силы в каждой клѣточкѣ здороваго тѣла -- все это создает такой пестрый клубок ярких переживаній, что еще не родился тот поэт или писатель, который справился бы с такой темой.
    Да и никто из "артистов пера", кромѣ, кажется, Конан-Дойля, и "не возвышался" до искусства хорошо играть в футбол. А это искусство, батеньки мои, хотя и менѣе уважаемое, чѣм искусство писать романы, но никак не менѣе трудное. Не вѣрите? Ну, так попробуйте! Тяжелая задача... Не зря вѣдь говорит народная мудрость: "У отца было три сына: двое умных, а третій футболист". А если разговор дошел уж до таких интимных тем, так уж позвольте мнѣ признаться, что у моего отца как раз было три сына и -- о, несчастный! -- всѣ трое -- футболисты. А я, мимоходом будь сказано, третій-то и есть.
    Ну, словом, минут за пять до конца матча счет был 2:2. Толпа зрителей гудѣла в волненіи. Взрывы нервнаго смѣха и апплодисментов то и дѣло прокатывались по стадіону, и все растущее напряженіе игроков проявлялось в бѣшенном темпѣ игры и в рѣзкости.
    Вот, недалеко от ворот противника наш центр-форфард удачно послал мяч "на вырыв", и худощавая фигура инсайда метнулась к воротам... Прорыв... Не только зрители, но и всѣ мы, стоящіе сзади линіи нападенія, -- замираем. Дойдет ли до ворот наш игрок?.. Но наперерѣз ему уже бросаются два защитника. Свалка, "коробочка" и наш игрок лежит на землѣ, грубо сбитый с ног. Свисток... Секунда громаднаго напряженія. Судья медленно дѣлает шаг к воротам, и мгновенно всѣ понимают причину свистка:
    Penalty kick! 451
    Волна шума проносится по толпѣ. А наши нервы, нервы игроков, напрягаются еще сильнѣй... Как то сложится штрафной удар? Пропустить удачный момент в горячкѣ игры -- не так уж обидно. Но промазать penalty-kick, да еще на послѣдних минутах матча -- дьявольски обидно... Кому поручат отвѣтственную задачу -- бить этот штрафной удар?
    У мяча кучкой собрались наши игроки. Я отхожу к своим воротам. Наш голкипер, на совѣсти котораго сегодня один легкій мяч, не отрывает глаз от того мѣста, гдѣ уже установленный судьей мяч ждет "рокового" удара.
    -- Мать моя родная! Неужто смажут?
    -- Ни черта, -- успокаиваю я. -- Пробьем, как в бубен..
    -- Ну, а бьет-то кто?..
    В этот момент через все поле проносится крик нашего капитана:.
    -- Эй, товарищ Солоневич! Кати сюда!
    "Что за притча. Зачѣм я им нужен? Неужели мнѣ поручат бить?".. Бѣгу. Возволнованныя лица окружают меня. Скороскоков вполголоса говорит:
    -- А, ну ка, доктор, ударь-ка ты. Наши ребята так нервничают, что я прямо боюсь... А вы у нас дядя хладнокровный. Людей рѣзать привыкли, так тут вам пустяк... Двиньте-ка...
    Господи!.. И бывают же такія положенія!.. Через нѣсколько часов я буду "в бѣгах", а теперь я рѣшаю судьбу матча между чекистами, которые завтра будут ловить меня, а потом, может быть, и разстрѣливать... Чудеса жизни...
    Не торопясь, методически, я устанавливаю мяч и медленно отхожу для разбѣга. Кажется, что во всем мірѣ остаются только двое -- я и вражескій голкипер, согнувшійся и замершій в воротах.
    По старому опыту я прекрасно знаю, что в такія минуты игра на нервах -- первое дѣло. Поэтому я увѣренно и насмѣшливо улыбаюсь ему в лицо и не спѣша засучиваю рукава футбольной фуфайки. Я знаю, что каждая секунда, выигранная мною до удара, ложится тяжким бременем на психику голкипера. Не хотѣл бы я теперь быть на его мѣстѣ! 452
    Все замерло. На полѣ и среди зрителей есть только одна двигающаяся фигура -- это я. Но я двигаюсь неторопливо и увѣренно. Мяч стоит хорошо. Бутца плотно облегает ногу. В нервах -- приподнятая увѣренность...
    Вот, наконец, и свисток. Бѣдный голкипер! Если всѣ в лихорадкѣ ожиданія, то каково-то ему?...
    Нѣсколько секунд я напряженно всматриваюсь в его глаза, опредѣляю, в какой угол ворот бить и плавно дѣлаю первые шаги разбѣга. Потом мои глаза опускаются на мяч и -- странное дѣло -- продолжают видѣть ворота. Послѣдній стремительный рывок, ступня ноги плотно пристает к мячу, и в сознаніи наступает перерыв в нѣсколько сотых секунды. Я не вижу полета мяча и не вижу рывка голкипера. Эти кадры словно вырѣзываются из фильма. Но в слѣдующих кадрах я уже вижу, как трепыхается сѣтка над прыгающим в глубинѣ ворот мячем и слышу какой-то общій вздох игроков и зрителей...
    Свисток, и ощущеніе небытія прекращается... Гол!..
    Гул апплодисментов сопровождает нас, отбѣгающих на свои мѣста. Еще нѣсколько секунд игры и конец... 3:2...

    Задача No. 2

    Затихло футбольное поле. Шумящим потоком вылились за ворота зрители. Одѣлись и ушли взволнованные матчем игроки...
    Я задержался в кабинетѣ, собрал в сумку свои запасы и через заднюю калитку вышел со стадіона.
    Чтобы уйти в карельскіе лѣса, мнѣ нужно было перебраться через большую полноводную рѣку Свирь. А весь город, рѣка, паром на ней, всѣ переправы -- были окружены плотной цѣпью сторожевых постов... Мало кому из бѣглецов удавалось прорваться даже через эту первую цѣпь охраны... И для переправы через рѣку я прибѣг к цѣлой инсценировкѣ.
    В своем бѣлом медицинском халатѣ, с украшенными красными крестами сумками я торопливо сбѣжал к берегу, изображая страшную спѣшку. У воды нѣсколько баб стирали бѣлье, рыбаки чинили сѣти, а двое ребятишек с лодочки удили рыбу. Регулярно обходящаго берег красноармейскаго патруля не было видно. 453
    -- Товарищи, -- возбужденно сказал я рыбакам. -- Дайте лодку поскорѣе! Там, на другом берегу человѣк умирает. Лошадь ему грудь копытом пробила... Каждая минута дорога...
    -- Ах, ты, Господи, несчастье-то какое!... Что-ж его сюда не привезли?
    -- Да трогать с мѣста нельзя. На дорогѣ умереть может. Шутка сказать: грудная клѣтка вся сломана. Нужно на мѣстѣ операцію дѣлать. Вот у меня с собой и всѣ инструменты и перевязки... Может, Бог даст, еще успѣю...
    -- Да, да... Вѣрно... Эй, ребята, -- зычно закричал старшій рыбак. -- Греби сюда. Вот, доктора отвезите на ту сторону. Да что-б живо...
    Малыши посадили меня в свою лодочку и под соболѣзнующія замѣчанія повѣривших моему разсказу рыбаков я отъѣхал от берега.
    Вечерѣло. Солнце уже опускалось к горизонту, и его косые лучи, отражаясь от зеркальной поверхности рѣки, озаряли все золотым сіяніем... Гдѣ-то там, на западѣ, лежал свободный мір, к которому я так жадно стремился...
    Вот, наконец, и сѣверный берег. Толчек, и лодка стала. Я наградил ребят и направился к отдаленном домикам этого пустыннаго берега, гдѣ находился воображаемый паціент... Зная, что за мной могут слѣдить с другого берега, я шел медленно и не скрываясь. Зайдя за холмик, я пригнулся и скользнул в кусты. Там, выбрав укромное мѣстечко, я прилег и стал ждать наступленія темноты.
    Итак, двѣ задачи уже выполнены успѣшно: я выбрался из лагеря и переправился через рѣку. Как будто немедленной погони не должно быть. А к утру, я буду уже в глубинѣ карельских лѣсов и болот... Ищи иголку в стогѣ сѣна!
    На мнѣ плащ, сапоги, рюкзак. Есть немного продуктов и котелок. Компаса, правда, нѣт, но есть компасная стрѣлка, зашитая в рукавѣ. Карты тоже нѣт, но как-то на аудіенціи у начальника лагеря я присмотрѣлся к висѣвшей на стѣнѣ картѣ. Надо идти сперва 100 километров прямо на сѣвер, потом еще 100 на сѣверо-запад и потом 454 свернуть прямо на запад, пока, если Бог даст, не удастся перейти границы между волей и тюрьмой...
    Темнѣло все сильнѣе. Гдѣ-то вдали гудѣли паровозы, смутно слышался городской шум и лай собак. На моем берегу было тихо.
    Я перевел свое снаряженіе на походный лад, снял медицинскій халат, достал свою драгоцѣнную компасную стрѣлку, надѣв ее на булавку, намѣтил направленіе на N и провѣрил свою боевую готовность.
    Теперь, если не будет роковых случайностей, успѣх моего похода зависит только от моей воли, сил и опытности. Мосты к отступленію уже сожжены. Я уже находился в "бѣгах". Сзади, меня ждала пуля, а впереди, если повезет, -- свобода.
    В торжественном молчаніи наступившей ночи я снял шапку и перекрестился, как когда-то, 14 лѣт тому назад, на набережной Ялты.
    С Богом! Вперед!

    Среди лѣсов и болот

    Теперь возьмите, друг-читатель, карту "старушки-Европы". Там, к сѣверо-востоку от Ленинграда вы легко найдете большую область Карелію. Если вы всмотритесь болѣе пристально и карта хороша, вы между величайшими в Европѣ озерами -- Ладож<с>ким и Онежским -- замѣтите тоненькую ниточку рѣки и на ней маленькій кружок, обозначающій городок. Вот из этого-то городка, Лодейное Поле, на окраинѣ котораго расположен один из лагерей, я и бѣжал 28 іюля 1934 года.
    Каким маленьким кажется это разстояніе на картѣ! А в жизни -- это настоящій "крестный путь"...
    Впереди передо мной был трудный поход, километров 150 по прямой линіи. А какая может быть "прямая линія", когда на пути лежат болота, считающіяся непроходимыми, когда впереди дикіе, заглохшіе лѣса, гдѣ сѣть озер переплеталась с рѣками, гдѣ каждый клочек удобной земли заселен, когда мѣстное населеніе обязано ловить меня, как дикаго звѣря, когда мнѣ нельзя пользоваться не только дорогами, но и лѣсными тропинками из за опасности встрѣч, когда у меня нѣт карты и свой 455 путь я знаю только оріентировочно, когда посты чекистов со сторожевыми собаками могут ждать меня за любым кустом...
    Легко говорить -- "прямой путь!"
    И все это одному, отрываясь от всего, что дорого человѣческому сердцу, -- от Родины, от родных и любимых.
    Тяжело было у меня на душѣ в этот тихій іюльскій вечер...

    Вперед!

    Идти ночью с грузом по дикому лѣсу... Кто из охотников, военных, скаутов не знает всѣх опасностей такого похода? Бурелом и ямы, корни и суки, стволы упавших деревьев и острые обломки скал, -- все это угрозы не меньше, чѣм пуля сторожевого поста... А вѣдь болѣе нелѣпаго и обиднаго положенія нельзя было и придумать -- сломать или вывихнуть себѣ ногу в нѣскольких шагах от мѣста побѣга...
    При призрачном свѣтѣ луны (полнолуніе тоже было принято во вниманіе при назначеніи дня побѣга) я благополучно прошел нѣсколько километров и с громадной радостью вышел на обширное болото. Идти по нему было очень трудно: ноги вязли до колѣн в мокрой травѣ и мху. Кочки не давали упора, и не раз я кувыркался лицом в холодную воду болота. Но скоро удалось приноровиться, и в мягкой тишинѣ слышалось только чавканье мокраго мха под моими ногами, каждый шаг которых удалял меня от ненавистной неволи.
    Пройдя 3-4 километра по болоту, я дошел до лѣса и обернулся, чтобы взглянуть в послѣдній раз на далекій уже город. Чуть замѣтные огоньки мелькали за темным лѣсом на высоком берегу Свири, да по-прежнему паровозные гудки изрѣдка своим мягким, протяжным звуком нарушали мрачную тишину лѣса и болота.
    Невольное чувство печали и одиночества охватило меня. 456

    Горькія мысли

    Боже мой!.. Как могло случиться, что я, вот, очутился в дебрях карельских лѣсов в положеніи бѣглеца, человѣка "внѣ закона", котораго каждый должен преслѣдовать и котораго каждый безнаказанно может убить?..
    За что разбита и смята моя жизнь? И неужели нѣт иной жизни, как только вот так -- по тюрьмам, этапам, лагерям, ссылкам, в побѣгах, опасностях, под постоянным гнетом, не зная дома, семьи и никогда не будучи увѣренным в кускѣ хлѣба и свободѣ на завтра?
    И неужели не было иного пути, как только уйти из родной страны, ставшей мнѣ не матерью, а мачехой...
    Неужели надо было смириться? Неужели признать справедливость жертв, страданій и смертей? Неужели стать соціалистическим рабом, кроликом для вивисекцій? Или самому превратиться в погонщика рабов и самому проводить такіе опыты?..
    Нѣт! Уж лучше погибнуть в этих лѣсах, чѣм задыхаться и гнить душой в этой странѣ рабства. И пока я еще не сломан, пока есть силы и воля -- надо бѣжать и разсказать там, в ином мірѣ, обо всем, что я видѣл здѣсь... И "там" продолжать мою борьбу. А тут остаться я могу только за рѣшетками. Иной жизни у меня не будет.
    Вопрос поставлен правильно. Смерть или свобода. Третьяго пути не дано... Ну, что-ж... Мы еще повоюем, чорт возьми!
    Я глубоко вздохнул, сжал зубы, тряхнул головой и вошел во мрак лѣсной чащи...

    Четырнадцать

    Четырнадцать дней... Т о л ь к о четырнадцать дней!.. А о них можно написать томы, ибо каждый из этих дней был наполнен напряженіем тысяч опасностей, тысяч мелочей, от каждой из которых буквально зависила жизнь...
    И каждый из этих дней стоит в памяти, как будто это все было только вчера. И часто по ночам просыпаешься в поту, и кажется, что вот-вот только что зеленое карельское болото отпустило твои ноги из своего неумолимаго капкана... 457
    Четырнадцать дней одинокая, затерявшаяся в дебрях сѣверной тайги и болот, человѣческая песчинка отыскивала свой путь в и н о й  м і р... Через лѣса, гдѣ каждый невѣрный шаг грозил переломом ноги и смертью; через топкія болота, которыя хватали ноги, как клещами и тянули вниз в трясину; через горящіе лѣса, душившіе своим дымом; через бурныя рѣки, сбивавшія с ног усталаго путника; вплавь через громадныя карельскія озера с ледяной водой, заставлявшей коченѣть тѣло; сквозь тучи сѣверных комаров и москитов, облѣплявших лицо темной маской; мимо неизвѣстных избушек и деревень, тщательно избѣгая всѣх тропинок и дорог, уходя от погони, от собак, от облав, под выстрѣлами пограничников ускользая в дикіе лѣса, голодным, усталым, с опухшими, израненными ногами, оставив позади все самое дорогое в жизни и только вѣря в неисповѣдимыя судьбы Всевышняго и сжав зубы в послѣдней ставкѣ многолѣтней борьбы на землѣ III интернаціонала.
    Да... Многое можно было бы написать про такой поход... Но -- он только ничтожная капля в морѣ страданій и приключеній всѣх русских людей этой проклятой эпохи. И не для интереснаго чтенія создана эта книга. И не моя судьба -- стержень ея.
    Да, Солоневич ушел... Но милліоны страдающих русских людей остались т а м... И о них мы должны помнить всегда. Их горе должно быть нашим горем, их страданія -- нашими страданіями. Ибо только в этом сліяніи мы остаемся р у с с к и м и...

    Граница

    Не могу сказать, когда я перешел границу. Просѣк пришлось пересѣкать много. На каждой из них таились опасности, и мнѣ не было времени вглядываться, имѣются ли на них пограничные столбы, разставленные на километр друг от друга.
    Но все-таки стали замѣчаться признаки чего-то новаго.
    Вот, через болото прошли осушительныя канавы. Их раньше не было. Но развѣ эти канавы не могли быть прокопаны на каком-нибудь "образцовом совхозѣ ОГПУ?" 458
    Вот, на тропинкѣ обрывок газеты. Язык незнакомый. Финскій? Но, вѣдь, может быть, это совѣтская газета изданная в Петрозаводскѣ на карельском языкѣ.
    Вот, вдали, небольшое стадо овец. Можно-ли сказать с увѣренностью, что это ф и н с к о е хозяйство только потому, что в Кареліи я нигдѣ не видал ни одной овцы?
    Или, вот -- старая коробка от папирос с финской маркой. Но развѣ не мог пройти здѣсь совѣтскій пограничник, куря контрабандныя папиросы?
    Словом, я не знал точно, гдѣ я нахожусь и рѣшил идти вперед до тѣх пор, пока есть силы и продовольствіе, и пока я не получу безспорных свѣдѣній, что я уже в Финляндіи.
    Помню, свою послѣднюю ночь в лѣсу я провел совсѣм без сна, настолько были напряжены нервы. Близился момент, котораго я так страстно ждал столько лѣт...

    Спасен!

    К вечеру слѣдующаго дня, пересѣкая узел проселочных дорог, я наткнулся на финскаго пограничника. Момент, когда я ясно увидѣл его не совѣтскую военную форму, был для меня одним из счастливѣйших в моей жизни...
    Я радостно бросился вперед, совсѣм забыв, что представляю отнюдь не внушающую довѣрія картину: рослый парень, с измученным, обросшим бородой лицом, в набухшем и измятом плащѣ, обвѣшанный сумками, с толстенной палкой в рукѣ. Немудрено, что пограничник не понял изъявленія моего дружелюбія и ощетинился своей винтовкой. Маленькій и щуплый, он все пытался сперва словами, а потом движеніями винтовки заставить меня поднять руки вверх. Славный парень!.. Он, вѣроятно, и до сих пор не понимает, почему я и не подумал выполнить его распоряженія и весело смѣялся, глядя на его суетливо угрожающую винтовку. Наконец, он стал стрѣлять вверх, и через полчаса я уже шел, окруженный солдатами и крестьянами, в финскую деревню.
    Боже мой! Как легко было на душѣ!.. 459

    Среди людей

    Я не вѣрил в то, что Финляндія может меня выдать по требованію совѣтской власти. Я вѣдь не бандит, не убійца и не вор. Я политическій эмигрант, ищущій покровительства в странѣ, гдѣ есть свобода и право.
    Но я ожидал недовѣрія, тюрем, допросов, этапов -- всего того, к чему я так привык в СССР. И я вѣрил -- что это неизбѣжныя, но послѣднія испытанія в моей жизни.
    В маленькой чистенькой деревушкѣ меня отвели в баню, гдѣ я с громадным облегченіем разгрузился, вымылся и стал ждать очередных событій.
    Многого я ждал, но того, что со мной произошло, я никак не мог ожидать.
    В раздѣвалку бани вошел какой-то благодушный финн, потрепал меня по плечу, весело улыбнулся и пригласил жестом за собой.
    "В тюрьму переводят. Но почему без вещей?" -- мелькнуло у меня в головѣ.
    На верандѣ уютнаго домика Начальника Охраны стоял накрытый стол, и мои голодные глаза сразу же замѣтили, как много вкуснаго на этом столѣ. А послѣдніе дни я шел уже на половинном пайкѣ "бѣглеца".
    Я отвернулся и вздохнул...
    К моему искреннему удивленію, меня повели именно к этому столу и любезно пригласили сѣсть. Хозяйка дома, говорившая по русски, принялась угощать меня невиданно вкусными вещами. За столом сидѣло нѣсколько мужчин, дам и дѣтей. Всѣ улыбались мнѣ, пожимали руку, говорили непонятныя уму, но такія понятныя сердцу, ласковыя слова, и никто не намекнул ни интонаціей, ни движеніем, что я арестант, неизвѣстный подозрительный бѣглец, может быть, преступник...
    Все это хорошее человѣческое отношеніе, все это вниманіе, тепло и ласка потрясли меня. Какой контраст с тѣм, к чему я привык там, в СССР, гдѣ homo homini lupus est 50)

    50 Чѣловѣк человѣку -- волк.

    А вот здѣсь я -- человѣк внѣ закона, нарушившій неприкосновенность чужой границы, подозрительный 460 незнакомец с опухшим, исцарапанным лицом, в рваном платьѣ -- я, вот, нахожусь не в тюрьмѣ, под угрозой штыков, а в домѣ Начальника Охраны, среди его семьи... Я для них прежде всего -- человѣк...
    Потрясенный этими мыслями и растроганный атмосферой вниманія и ласки, я почувствовал всѣм сердцем, что я дѣйствительно попал в иной мір, не только географически и политически отличающійся от совѣтскаго, но и духовно діаметрально противоположный -- мір человѣчности и покоя... Хорошо, что мои очки не дали хозяевам замѣтить влажность моих глаз. Как бы смог объяснить им я это чувство растроганнаго сердца, отогрѣвающагося от своего ожесточенія в этой атмосферѣ ласки?..
    За непринужденной веселой бесѣдой, охотно отвѣчая на всѣ вопросы любознательных хозяев, я скоро совсѣм перестал чувствовать себя загнанным звѣрем, бѣглецом и преступником и впервые за много, много лѣт почувствовал себя ч е л о в ѣ к о м ,  н а х о д я щ и м с я  с р е д и  л ю д е й.
    Какія чудесно радостныя понятія -- человѣчность и свобода, и как безпросвѣтна и горька жизнь тѣх, чей путь перестал освѣщаться сіяніем этих великих маяков человѣчества!

    К концу вечера, послѣ обѣда, показавшагося мнѣ необыкновенно вкусным, моя милая хозяйка с сердечной настойчивостью предлагала мнѣ уже пятую чашку кофе.
    Замѣтив, что я немного стѣсняюсь, она, наклонившись ко мнѣ, неожиданно тихо и ласково спросила.
    -- Пейте, г<о>лубчик. Вѣдь вы, вѣроятно, давно уже не пили кофе с булочками?
    -- Четырнадцать лѣт, -- отвѣтил я.

    Эпилогъ

    Гельсингфорс. Политическая тюрьма

    Ко мнѣ входит спокойный, вѣжливый надзиратель в пиджакѣ и с галстуком, без револьвера, сжатых челюстей и настороженнаго взгляда. Улыбаясь, он знаками 461 показывает, что нужно взять сумку и выйти. Очевидно, куда-то переводят... Я оглядываю свою камеру, в которой я мирно провел двѣ недѣли (Бог даст -- послѣднія тюремныя недѣли в моей жизни) и выхожу. Мягкій автомобиль мчит меня по нарядным, чистом улицам города... Да... Это тебѣ не "Черный Ворон" и ОГПУ... Большое зданіе. "Etsivä Keskus Poliisi" -- Центральная Политическая Полиція.
    Трое бывших "совѣтских мушкетеров" в благословенной Финляндіи через год послѣ побѣга. Стоит Юра, впереди сидит брат Ваня.

    В комнатѣ ожиданія меня просят присѣсть. Нигдѣ нѣт рѣшеток, оружія, часовых... Чудеса!... Проходит нѣсколько минут и в дверях показывается низенькая, толстенькая фигура начальника русскаго отдѣла политической полиціи, а за ним... Боже мой!.. за ним... массив плеч брата, а еще дальше смѣющееся лицо Юры...
    Обычно строгое и хмурое лицо нашего политическаго 462 патрона сейчас мягко улыбается. Он сочувственно смотрит на наши объятія и, когда наступает секунда перерыва в наших вопросах и восклицаніях, спокойно говорит:
    -- О вас получены лучшіе отзывы и правильность ваших показаній подтверждена... Господа, вы свободны.

    На настоящей волѣ

    Мы идем втроем, тѣсно подхватив друг друга под руки, по широким улицам Гельсингфорса и с удивленіем и любопытством засматриваемся на полныя товаров витрины магазинов, на бѣлыя булки хлѣба, на чистые костюмы прохожих, на улыбающіяся губы хорошо одѣтых женщин, на спокойныя лица мужчин... Все так ново и так чудесно...
    Многіе оборачиваются нам вслѣд и с улыбкой смотрят: не пьяна ли эта тройка странных людей? Они, видимо, не из деревни -- всѣ в очках. Так, что же так изумляет и поражает их?
    Внезапно Юра просит:
    -- Ватик, а ну-ка, дай-ка мнѣ, как слѣдует, кулаком в спину, а то что-то мнѣ кажется -- я сплю в лагерном баракѣ и все это во снѣ вижу.
    И идущіе сзади солидные европейцы шокированы гулким ударом кулака по спинѣ, веселым смѣхом и радостным возгласом:
    -- Ну, слава Богу, больно! Значит -- на яву!..

    Нити души

    "Вот, вот она, вот русская граница.
    Святая Русь! Отечество! Я -- твой!
    Чужбины прах с презрѣньем отряхаю,
    Пью жадно воздух сей -- он мнѣ родной."

    Пушкин.

    Прошло два года -- первые годы, когда за 14 лѣт я ни разу не сидѣл в тюрьмѣ.
    Не так развернулась жизнь, как мы ждали. Я мечтал как-нибудь раздобыть стипендію, чтобы подтянуть свое медицинское образованіе и дѣйствительно знать. Брат мечтал 463 о тихом уголкѣ гдѣ-нибудь на берегу Адріатическаго моря с рыболовным отдыхом и полной тишиной.
    Не удалось. Наша работа оказалась нужной для Зарубежной Россіи. Эта Россія потребовала тысячами голосов из всѣх концов міра рапорта о том, что мы видѣли на Родинѣ. Оказалось, что эмиграція так мало знает о реальной совѣтской жизни. Но нити ея души по прежнему крѣпко привязаны к Родинѣ. И оказалось, что боль Россіи -- это боль каждаго русскаго, гдѣ бы он ни был.
    Мы не могли не отозваться на эти голоса. И иллюзіи отдыха и учебы разлетѣлись, как дым. Россія не дала даже нам, усталым, отпуска, ибо бой на Ея фронтѣ еще не закончен.
    Когда я приготовил в типографію послѣднюю главу этой книги, мы рѣшили вспрыснуть этот торжественный день.
    -- Дядя Ваня! А вѣдь, елки палки, скажи кто нибудь этак годика два с гаком гому назад, что мы будем сидѣть живыми внѣ лагеря на волѣ, за батареей бутылок -- вѣдь, ей Богу, никто из нас не повѣрил бы!..
    -- Еще бы!.. Но, вот, скажи тебѣ кто-нибудь сейчас, что мы скоро будем, Бог даст, выпивать в Москвѣ -- так ты повѣришь? А вѣдь, по существу, это куда болѣе вѣроятно, чѣм был успѣх нашего драпежа...
    -- Это -- что и говорить... Оно, конечно, о воронах и "мазепах" в жареном и вареном видѣ думать теперь не приходится, но... Ноет все-таки что-то там, внутри... Как-то -- не жизнь нам здѣсь. Так -- временное прозябаніе. Душа не живет. И ничто так не радует, как на родной землѣ. Вѣдь смѣшно признаться, а часто хочется -- ну хоть бы одним глазком опять на Россію взглянуть, один денек побыть там. Чорт побери, хотя бы даже в концлагерѣ!..
    Рука брата, наливавшая очередныя порціи, как-то дрогнула.
    -- Да... Это что и говорить... -- тихо сказал он. -- Россія без нас выкрутится, а вот нам без нея -- никоторой жизни нѣт. Нам, русским, ни французами, ни нѣмцами, ни болгарами все равно не сдѣлаться. То, что создало из маленькаго Московскаго княжества Русскую 464 Имперію -- вот это "штабс-капитанское" -- все равно гдѣ-то сидит в каждом из нас. И пока мы не вернемся на Родину, покоя нам не дано".
    Мы замолчали... И тяжело стало на душѣ...
    Брат опустил глаза на сверкающую поверхность рюмки, и чувствовалось, что его мысли унеслись далеко, далеко... Куда -- не нужно было и спрашивать...
    Внезапно в тишинѣ комнаты установленное на волнѣ Москвы радіо зашумѣло шумом большой площади... Почудился шорох двигающейся толпы, потом смутно прорѣзался звонок трамвая, как будто прогудѣл автомобильный гудок.
    Мы замерли... И в торжественной тишинѣ ночи стали бить куранты Спасской башни. 12 часов... Мягкіе, мощные звуки старых московских колоколов понеслись с Красной площади и, подхваченные волнами радіо, стали катиться по всему міру...
    И каждый удар этих колоколов больно бил по напряженному, сжавшемуся от тоски, сердцу...
    Я поднял свою рюмку.
    -- Ну, что-ж, братик!.. Вздохнем, тряхнем бывалыми головами и выпьем за скорую встрѣчу "под Кузнецким мостом"!..
    Шутка не удалась.
    Брат молча, не улыбаясь, поднял свою рюмку. Мы чокнулись, выпили и потом через стол крѣпко пожали друг другу руки.
    И все расплылось в туманѣ слез, покрывших глаза...

    Конец

    Издательство "Голос Россіи"
    Типографія "Рахвира"
    Зав. Издат. Вс. Левашев
    Софія (Болгарія)